Самое главное, что никто из них не пытался делать заявления о каком-либо физическом или моральном давлении на них, в целях получения нужных следствию показаний. Даже на вопрос прокурора на процессе о том, имеют ли они заявления по тому или иному случаю, отвечали отрицательно. Если бы на них было какое-то давление, то несомненно, что такие обвиняемые, как Бухарин, Рыков, Ягода, Крестинский, знавшие хорошо юридическое право и выступавшие порой на процессе резко против Вышинского, не замедлили бы заявить об этом.
Зато Троцкий, нужно сказать, давал о себе знать из-за границы. Он много шумел в отношении этого и других процессов в Москве, заявляя, что судят его единомышленников за идеи. В своих публикациях он писал о Крестинском, Раковском, Розенгольце, давая им высокопарные характеристики и понося при этом Сталина. Он подчеркивал свою солидарность с ними, протестовал против судилищ и преследований в Советском Союзе.
Однако в это время и после звучал также и здравый смысл в заявлениях и высказываниях иностранных представителей о прошедших процессах и особенно о последнем. Так, американский журналист Уолтер Дюранти, присутствовавший на процессе, впоследствии писал в своей книге “Кремль и народ”: “Это был, по существу, заключительный процесс, потому что к этому времени дело стало ясным: прокуратура овладела фактами и научилась распознавать врагов доморощенных и импортированных. Прежние колебания и сомнения теперь рассеялись, так как процессы один за другим (и в особенности, по-моему, процесс “генералов”) постепенно восполнили картину, которая во время убийства Кирова была столь не ясной и хаотичной ...”.
Последний московский процесс давал ответ не только на вопросы о том, кто убил Кирова и других видных советских и партийных деятелей, он поставил точку в деле ликвидации основ “пятой колонны” в Советском Союзе.
По этому поводу бывший американский посол в Москве Д.Э.Дэвис, когда Германия напала на СССР, писал: “В России не было так называемой “внутренней” агрессии, действовавшей согласованно с немецким вермахтом ... В России не оказалось судетских генлейнов, словацких тиссо, бельгийских дегрелей или норвежских квислингов. Все это фигурировало на процессах 1937-1938 годов, на которых я присутствовал лично, следя за их ходом ...
Теперь совершенно ясно, что все эти процессы, чистки и ликвидации, которые в свое время казались такими суровыми и так шокировали весь мир, были частью решительного и энергичного усилия сталинского правительства предохранить себя не только от переворота изнутри, но и от нападения извне. Оно основательно взялось за работу по очистке и освобождению страны от изменнических элементов. Все сомнения решились в пользу правительства.
В России 1941 года не оказалось представителей “пятой колонны” — они были расстреляны. Чистка навела порядок в стране и освободила ее от измены”.
С этими выводами американского посла трудно не согласиться.
Кончились московские процессы. Шума наделали они много. Особенно в большом смятении оказались те, кто когда-то принадлежал к оппозиции, выступал против или высказывал несогласие с политикой партии и правительства. Все эти люди сразу же ушли в глубокое подполье, чтобы отсидеться там до лучших времен и избежать арестов. Советские люди с гневом и возмущением осуждали предателей и врагов.
Сложившаяся обстановка способствовала тому, что волна судебных процессов переместилась из Москвы на периферию. Она не имела там большого резонанса, но достигла таких размеров, что вышла из-под контроля партии и правительства. Повсюду стали выискивать изменников Родины, шпионов и диверсантов: в советских партийных и государственных учреждениях, на транспорте, в армии, промышленности, в сельском хозяйстве. Ежовщина охватила руководящие кадры с самого низа и вплоть до членов Политбюро.
Как было указано выше, в период с 1921 по 1953 год репрессиям подверглись не многим более 4 млн. человек, из которых около 600 тыс. были расстреляны или умерли. Цифры эти, конечно, еще сомнительны, несколько завышены, но и весьма значительны.
В те годы Ежов направил Сталину около 400 списков на арест, в которых значились многие крупные партийные и хозяйственные работники. Такая же картина имела место в республиканских, краевых, областных и районных масштабах. Не избежали этого деятели науки, культуры, средств массовой информации, литературы и т.д.
Нужно отдать должное Сталину в том, что он не единолично рассматривал материалы следствия и документы по этим вопросам, особенно связанным с арестами. Как правило, он направлял их на согласование членам и кандидатам в члены Политбюро и Центрального Комитета партии и только после этого выносил свое резюме. В отдельных случаях он избегал делать даже это.