Некоторые читали и оценивали Фрейда как ученого-естествен- ника, другие же — как ученого иного типа, который ищет систематического, непротиворечивого и объективного понимания психики, но не обязательно в рамках естествознания. Последние видели в работах Фрейда особый язык описания, дисциплину, подобную литературе или истории, но прежде всего — практический ответ на страдания отдельных людей. Сам Фрейд стремился к тому, чтобы быть ученым в обоих смыслах, и у него были последователи, считавшие, что психоанализ может стать естественной наукой; но для большинства из тех, кто интересуется его работами век спустя, это не столь важно. Читатели Фрейда начала XXI в. утверждают, что его способ мышления может сделать человеческую жизнь яснее и богаче. Те, кто интересовался теорией, нашли психоанализу параллели в феноменологии и литературоведении и использовали эти параллели как свидетельство того, что интерпретации, подобные фрейдистским (насколько они их понимали), могут быть точными и вести к построению научного знания.
Среди всех этих сложных дискуссий свое место занимал и вопрос о терминологии Фрейда и адекватности перевода. В Англии между 1953 и 1973 гг. выходило так называемое «Стандартное издание» работ Фрейда по психологии в 24 томах под общей редакцией Джеймса Стрейчи (James Strachey, брат писателя Литтона Стрейчи). Во многих отношениях это прямо-таки памятник самым дотошным научным исследованиям. Благодаря прежде всего этому изданию Фрейд стал доступен всем тем, кто не читает по- немецки; оно вызвало к жизни огромное количество англоязычных комментариев к Фрейду. Однако у этого многотомника нашлись критики, утверждавшие, что Стрейчи и его переводчики находились под влиянием авторитета естествознания и подбирали английские слова с естественно-научным смысловым оттенком для перевода таких терминов, которые в немецком языке имели гуманитарные или даже мистические коннотации. Например, слово Seele переведено на английский как mind (в русском переводе — психика), тогда как его можно было передать как soul (душа), а слово das Ich переведено как the ego (Эго), тогда как это можно было передать местоимением I (Я). Критики также указывали на то, что слово «энергия» в английском языке звучит механистически, тогда как Фрейд, обсуждая психическую энергию, мог иметь в виду философию воли, о которой писал, например, Шопенгауэр. На рубеже XX и XXI вв. работы Фрейда стали появляться в новом переводе на английский язык.
Дело здесь было не только в словах: предметом обсуждения стал вопрос о том, должно ли знание о людях, чтобы быть научным, следовать образцу естествознания. Психология Фрейда отличается эмоциональной и оценочной окраской, речь в ней идет о глубинных слоях психики и сексуальных энергиях, вызывающих беспокойство общества; поэтому дискуссия о том, в какую форму должно вылиться знание о нас самих, приобрела особую остроту. Так уже было раньше в спорах об альтернативном лечении магнетизмом, или гипнозом, которое практиковали Месмер и гипнотизеры XIX в. Так было и в эпохи fin de siecle, конца века, — в 1890-х и потом снова в 1990-х гг., когда буржуазный мир тревожили раздумья по поводу нервных расстройств, культурного кризиса и несовершенства научного мировоззрения.
И до Фрейда существовал большой массив литературы о бессознательных явлениях психического. Романтизм, например, стремился к пробуждению скрытых сил души. Для Викторианской эпохи была в высшей степени характерна озабоченность сексом; оборотной стороной запрета на публичное обсуждение этой темы в
в. стала одержимость ею в приватной сфере. Когда около 1900 г. начали выходить работы Фрейда, сексология уже заняла свое место среди медицинских дисциплин. Что касается толкования сновидений, то оно было древним искусством, с помощью которого люди пытались познать «другого» в себе — некую чужеродность, которая, однако, представляется неотъемлемой частью идентичности человека. И до Фрейда в снах также видели отражение конфликта между желанием знать и боязнью безумия, между просвещением и его противоположностью. Фрейд и сам отмечал, что все его идеи уже появлялись в литературе. И все же именно его труды определили форму и язык этой дискуссии в XX в.