И вот недавний баловень счастья лежит на пепелище. Все отшатнулись от него, пораженного недугом, который издавна считался знаком небесного гнева. Жена уговаривает Иова произнести хулу на Творца и умереть от Его руки, чтобы избавиться от позора и мучений. Но Иов отвечает:
Приемлем мы от Бога добро, ужели не приемлем зло?
Иов 2,10
Книга ничего не говорит о его переживаниях и тайных надеждах. Иов лишь "не погрешает устами своими". Уповает ли он на милость Божию, которая в конце концов спасет его? Верит ли, что все совершающееся будет во благо? Этого мы пока не знаем. А то, что Иов будет говорить впоследствии своим друзьям, относится уже к другой теме книги, к "другому" Иову. О мыслях же "первого", терпеливого Иова, нам остается только догадываться. В этом могут помочь сказания о страдающем праведнике, издавна распространенные на Востоке.
Таких прототипов Иова известно несколько. Прежде всего, это герой шумерской поэмы, расшифрованной в середине нашего века. Человек, о котором она повествует, как и Иов, потерял все, что имел. Истерзанный недугом, полный отчаяния, он слезно молит Божество о помощи:
Пусть искусный певец оплачет мою злосчастную судьбу.
Бог мой, над землею сияет яркий день, а для меня он черен.
Злая участь держит меня в своих руках, отнимает у меня дыхание жизни.
Бог мой, мой отец, зачавший меня, дай мне поднять голову.
В конце концов стоны несчастного услышаны. Бог "внял правдивым и искренним словам" человека и "превратил его страдание в радость". Он исцелен, возвращен к жизни и обретает утраченное. Не ропот спас его, но молитва.
Две аналогичные повести были написаны в Вавилоне. В одной из них говорится о бедствиях некоего жителя Ниппура, который страдал не только от внешних зол, но и оттого, что потерял веру в правильность своего отношения к Богу. Он совершал все обряды и приносил жертвы, теперь же, впав в ничтожество, усомнился, и ему кажется, что все это было тщетным.
Хотел бы я знать, что Богу приятно,
Что хорошо человеку преступленье пред Богом,
Что для него отвратительно хорошо его Богу.
Кто волю богов в небесах узнает?
Откуда людям узнать пути Божьи? (8)
Другое сказание говорит о том же, и в обоих конец светлый: божество спасает того, кто уповает на Него.
Из этих примеров явствует, что проблематика Иова - добиблейская и общечеловеческая. Мудрецы Месопотамии поставили ее задолго до Израиля и попытались по-своему разрешить. Их вывод: когда в несчастье сердце человека открывается Богу, Он слышит его. Но спасение мыслится в чисто земном плане. То же самое находим мы и в "Иове". Пролог и эпилог книги есть в сущности, просто ветхозаветный вариант халдейского сказания.
Эпизод с Сатаной призван лишь подчеркнуть, что праведник остается верным Богу не только в радости, но и в печали. Искуситель оказался неправ, и все возвращается на прежнее место: Иов вновь здоров и богат, у него рождаются дети, которые продолжат его род и унаследуют имение. О чем большем, казалось бы, можно мечтать? Правда, современному читателю странно, что герой как будто слишком легко утешился, получив взамен прежних детей новых. Но не будем забывать, что автор добросовестно воспроизводит старый тип мышления, ту патриархальную древность, когда родовое сознание стояло еще выше личного.
Такова история "первого" Иова. Мы намеренно отделили его от "второго". Однако при всем их несходстве резко противопоставлять их было бы ошибкой. Думается, что библейский писатель не случайно свел обоих в одной книге. Вряд ли он хотел лишь прикрыть назидательной притчей тяготившие его сомнения и думы.
По мнению Кьеркегора, тонкого истолкователя Книги, величие Иова проявляется не тогда, когда он говорит: "Бог дал. Бог взял", а когда из его груди вырывается крик отчаяния. И все же с этим трудно согласиться. В своем мужестве "первый" Иов не менее велик, чем "второй"-в своем ропоте*. Автор, видимо, сознавал это и, частично допуская правоту старой притчи, не сделал бы легендарного Иова своим героем, если бы не восхищался его беззаветной верой, если бы не видел смысла в "испытании". Он не мог пренебречь традиционной идеей воздаяния, пусть даже порой она трактовалась упрощенно. И если в диалогической части книги он вступает в полемику с этим пониманием, то не в смысле полного неприятия, а скорее во имя борьбы против схематизма и вульгаризации. Для него было очевидно, что проблема бесконечно сложнее, чем полагали прежние поколения. Именно это открылось писателю, стоявшему на рубеже новой эпохи ветхозаветного сознания.
----------------------------------------------
* Примечательно, что Достоевский, которому, казалось бы, так близок "второй", бунтующий Иов, нашел больше проникновенных слов для "первого", терпеливого (братья Карамазовы).
Уже шумерская поэма пытается объяснить бедствия человека его грехами: "Ни одно дитя не рождается от женщины беспорочным".
Нечто подобное было, вероятно, и в народном сказании Об Иове. Эту сюжетную линию автор книги использовал, чтобы подвергнуть критике доктрину о прямой связи страдания с грехрм и карой.
