К этому времени принадлежат не только начало настоящей историографии, но и начало составления традиционного искажения первоначальной истории Рима. Источники в этом случае конечно были те же самые, что и везде. Отдельные имена и события, цари Нума Помпилий, Анк Марций, Тулл Гостилий, победа царя Тарквиния над латинами и изгнание царского рода Тарквиниев могли жить во всенародных правдивых устных преданиях. Другим источником служили предания знатных родов, как например, часто встречающиеся рассказы о Фабиях. Другие рассказы облекали в символическую и историческую форму старинные народные учреждения и с особенной яркостью правовые отношения: так, например, святость городских стен изображена в рассказе о смерти Рема, отмена кровавой мести — в рассказе о кончине царя Тация, необходимость распоряжений относительно моста на сваях — в сказании о Горации Коклесе168, происхождение общинных приговоров о помиловании — в прекрасном рассказе о Горациях и Куриациях, начало отпущения рабов на свободу и предоставление вольноотпущенникам гражданских прав — в рассказе о заговоре Тарквиниев и о рабе Виндиции. Сюда же относится история самого основания города, связывающая происхождение Рима с Лациумом и с общей латинской метрополией Альбой. С прозвищами знатных римлян связаны исторические комментарии; так, например, имя Публия Валерия, «слуги народа» (Poplicola), послужило темой для множества анекдотов этого рода; в особенности священная смоковница и разные места и достопримечательности города вызвали множество пономарских рассказов вроде тех, из которых через тысячи лет после того и на той же почве выросли так называемые Mirabilia Urbis. Вероятно, к той же эпохе относятся сплетение этих различных сказок, установление последовательности между семью царями, определение общей продолжительности их царствования в 240 лет, основанное без сомнения на родосчислении169, и даже начало официального записывания этих догадок; основные черты рассказа и в особенности его мнимая хронологическая последовательность повторяются в позднейших преданиях с таким постоянством, что уже по этому одному установление этого предания должно быть отнесено не к литературной эпохе Рима, но до нее. Если уже в 458 г. [296 г.] было выставлено подле священной смоковницы вылитое из бронзы изображение близнецов Ромула и Рема, припавших к сосцам волчицы, то следует полагать, что покорившие Лациум и Самниум римляне слышали такие рассказы о происхождении своего родного города, которые немногим отличались от того, что мы читаем у Ливия; даже слово «аборигены», т. е. первобытные обитатели, в котором связываются у латинского племени слабые зачатки философского воззрения на историю, встречается уже около 465 г. [289 г.] у сицилийского писателя Каллиаса. Природа хроники такова, что она прибавляет к историческим фактам сведения о временах доисторических; она обыкновенно начинается если не с сотворения неба и земли, то, по крайней мере, с возникновения общины; даже есть положительные доказательства того, что в таблице понтификов был указан год основания Рима. Поэтому следует полагать, что когда понтификальная коллегия заменила в первой половине V века [ок. 350—300 гг.] ведением формальных летописей прежние скудные заметки, обыкновенно ограничивавшиеся именами должностных лиц, то она в то же время прибавила к этим летописям историю римских царей и их падения и, отнеся основание республики к состоявшемуся 13 сентября 245 г. [509 г.] освящению Капитолийского храма, восстановила, конечно, лишь призрачную связь между неопределенным по времени рассказом и летописным. Что к этому древнейшему описанию начала Рима приложил свою руку и эллинизм, едва ли может подлежать сомнению; размышления о первобытном населении и о позднейшем, о большей древности пастушеского образа жизни сравнительно с землевладельческим и превращение человека Ромула в бога Квирина имеют совершенно греческий вид; даже затемнение чисто национальных образов благочестивого Нумы и мудрой Эгерии примесью чужеземной пифагорейской первобытной мудрости, по-видимому, вовсе не входило в состав древнейших рассказов о первоначальной истории Рима. Подобно рассказам о начале римской общины и родословные знати были таким же способом пополнены и в обыкновенном вкусе геральдики вели свое начало от каких-нибудь знаменитых предков; так, например, Эмилии, Кальпурнии, Пинарии и Помпонии вели свое происхождение от четырех сыновей Нумы — Мамерка, Кальпа, Пина и Помпона, а Эмилии, сверх того, еще считались потомками пифагорова сына Мамерка, прозванного «Красноречивым» (αιμὑλος). Однако, несмотря на всюду проглядывающее эллинское влияние, как эти рассказы о первоначальной истории римской общины, так и рассказы о знатных родах должны считаться, по крайней мере, относительно национальными, частью потому, что они исходили из Рима, частью потому, что по своей тенденции они должны были служить связующим звеном не между Римом и Грецией, а между Римом и Лациумом.
