Гай Гракх (601—633) [153—121 гг.] мало походил на своего брата, который был старше его девятью годами. Подобно Тиберию, Гай тоже чуждался пошлых развлечений, был высоко образованным человеком и храбрым солдатом. Он с отличием сражался под начальством своего тестя под Нумантией и затем в Сардинии. Но своей талантливостью, твердостью характера и особенно страстностью своей натуры он стоял несравненно выше Тиберия. С необычайной ясностью и уверенностью этот молодой человек справлялся впоследствии со множеством вопросов и дел, возникавших при практическом применении его многочисленных законов, и обнаруживал при этом крупнейшие дарования настоящего государственного деятеля. Страстная непоколебимая преданность, которую питали к нему его ближайшие друзья, свидетельствует о необыкновенной обаятельности этого благородного человека. Пройденная им тяжелая школа страданий, вынужденная скрытность и сдержанность в течение последних 9 лет, закалили его волю и энергию. Он глубоко затаил в душе пылкую ненависть к партии, которая губила отечество и отняла у него брата. Эта пламенная страсть, не уменьшавшаяся с течением времени, а возраставшая, сделала его лучшим из ораторов, когда-либо бывших в Риме. Но не будь ее, мы могли бы причислить Гая Гракха к наиболее выдающимся государственным деятелям всех эпох. От его записанных речей дошли до нас лишь немногие отрывки, но и в них встречаются места потрясающей силы27. Можно поверить, что кто слышал или даже только читал эти речи, тот не мог противостоять бурному потоку его красноречия. Однако, при всем его ораторском искусстве, им нередко овладевал гнев, и речь его становилась неясной и прерывистой. В этом — верное отражение его политических дел и терзаний. В натуре Гая не было ни одной черты общей с братом, ни капли того несколько сентиментального, крайне близорукого и наивного добродушия, которое надеялось смягчить политических врагов просьбами и слезами. Он решительно вступил на путь революции и мести. «Я тоже, — писала ему мать, — полагаю, что нет ничего более прекрасного и достойного, как отомстить врагу, если только это можно сделать, не подвергая отечество гибели. Но если это невозможно, то пусть наши враги существуют и живут по-прежнему, это в тысячу раз лучше, чем погубить отечество». Корнелия хорошо знала сына — его убеждения были совершенно противоположны. Он хотел отомстить презренному правительству, отомстить во что бы то ни стало ценой своей гибели и даже ценой гибели республики. Предчувствие, что и ему судьба готовит такую же участь, как брату, заставляло его торопиться: подобно смертельно раненому воину он бросался на врага. Чувства матери были благороднее. Но и ее сына, эту пламенно возбудимую, страстную натуру настоящего итальянца, потомство более оплакивало, чем порицало, и оно было право.
Тиберий Гракх предложил народу только одну административную реформу. Но ряд отдельных законопроектов, внесенных Гаем, представлял собой не что иное, как совершенно новый государственный порядок. Первым шагом к этому было уже ранее проведенное нововведение, разрешавшее народному трибуну выставлять свою кандидатуру для вторичного избрания на следующий год. Этот закон давал народному вождю возможность длительно оставаться в должности, охраняющей его личную безопасность. Далее, необходимо было обеспечить ему материальную силу, т. е. тесно связать с вождем столичную толпу с ее интересами, так как опыт достаточно показал, что на крестьян, лишь время от времени являвшихся в город, полагаться нельзя.
Для этого первым делом была введена раздача хлеба столичному населению. Уже раньше хлеб, поступавший в казну из провинций в качестве десятинных сборов, нередко отдавался гражданам за бесценок (I, 792). Гракх распорядился, что впредь каждый гражданин в столице, лично сделавший заявку, будет получать ежемесячно из общественных складов определенное количество хлеба, по-видимому пять модиев по цене 6⅓ асса за модий, что составляло меньше половины низкой средней цены. С этой целью общественные склады были расширены постройкой новых Семпрониевых амбаров. Из этих раздач весьма логично исключалось население, жившее вне столицы; поэтому они неизбежно должны были привлечь в город всю массу граждан-пролетариев. Весь же столичный пролетариат, до сих пор находившийся в сильной зависимости от аристократии, должен был таким образом быть втянут в сферу влияния вождей революционной партии и обеспечить новому главе государства заодно и личную охрану и прочное большинство в комициях.
