Когда мы с братиками были маленькими, каждый родитель, каждый знакомый и каждый просто прохожий олух норовил осведомиться: кем вы хотите стать, детки, когда вырастете? Как будто это имеет хоть какое-то значение! Кем, кем, кем? И постепенно мысль о становлении вбилась в наши лбы, и мы понемногу начали хотеть кем-нибудь стать. Только Колик не поддавался на давление. Сначала он попросту игнорировал вопросы, отмалчивался, а потом, когда взрослые раз за разом одобряли нас, а на него смотрели снисходительно, как на маленького, разозлился. Он принялся дразнить и высмеивать нас, и особенно почему-то нападал на Валика, который захотел стать художником.
– Представь, Валюня, в мире сейчас миллион художников! И весь этот миллион сидит у мольбертов и возит по ним кисточками! И ты, как дурак, будешь сидеть и возить? Левой-правой, левой-правой! Я – один из миллиона, это звучит гордо! Ха-ха-ха!
Но Валик спокойно и логично отвечал:
– Ну хорошо, Колюня, а ты что будешь делать?
– Я ничего не буду делать!
– В таком случае ты будешь одним из ста миллионов бездельников! Ха-ха-ха! Валяюсь на диване и горжусь!
Тогда Колик заявил, что он будет сидеть в углу и держаться правой рукой за левое ухо! Такого никто в мире не делает, ну разве что пару человек! И правда, целую неделю он не играл, не баловался, не ходил на улицу и тратил всё своё свободное время на сидение в углу и держание правой рукой за левое ухо. Нам было жаль Колика, и мы старались не обращать на него внимание, чтобы не провоцировать упрямство. Но через неделю он сам перестал – поняв, что рискует попасть в число десяти миллионов сумасшедших. «Людей слишком уж много, слишком», – полюбил он с тех пор приговаривать с кривой улыбкой. Валика он больше не высмеивал, участливых олухов обходил стороной и постепенно вливался в число ста миллионов уголовников.
Мой брат Валик, художник, очень долго не мог добиться признания. Люди в нашем городе были пресыщены искусствами, они только и знали, что возмущаться и насмехаться. Поначалу Валик очень болезненно переживал свои выставки, на каждой из которых его неизменно унижали и объявляли ничтожным эпигоном, но потом привык, освоился и отругивался бойко. Бывало, подойдёт к нему эрудированная мадам из искусствоведов и бросит:
– И зачем было писать эти марины? Всё равно до Айвазовского не дотянете.
– А у вас дети есть? – спрашивал Валик, не задумываясь.
– Конечно! – напыщенно отвечала мадам.
– И зачем было рожать? Думаете, они станут Македонскими?
– Хам!
– Врушка! – смеялись мы с братиками. – Нет у тебя никаких детей, мы же знаем!
Или, бывало, подойдёт к нему журнальный обозреватель с фотоаппаратом и процедит:
– Вам не кажется, что ваш пейзажный стиль слишком напоминает Шишкина?
– Да? – хмыкал Валик, – а вам не кажется, что ваш `нос слишком напоминает нос Репина?
– Позвольте, но ведь я не выбирал свой нос!
– А почему ботинки как у сутенёра? Или тоже не выбирали?
– Да как вы смеете!
А мы с братиками уже окружали его, разминая друг другу трицепсы. Шишкина, говоришь, напоминает? Пойдём-ка с нами в туалет, дружок.
Постепенно выставки стали нашим любимым развлечением. Бывало, мы стояли у Валика за спиной и подгоняли: пиши, пиши! А если он не успевал, то несли выставлять его старые картины, всё равно всем было всё равно.
Хулио пришёл домой рано, мрачный как туча. «Что случилось?» – спросили мы. «Она мне отказала!» – отвечал Хулио с тоской и безысходностью. Он закрыл лицо ладонями и горько заплакал. Мы хлопали его по плечу и утешали как могли.
– Ну и хорошо, что отказала, ещё лучше найдёшь! – сказал Колик.
– Ну и хорошо, что отказала, не будешь время тратить на ерунду! – сказал Валик.
– Надо было жениться на той, самой первой! – сказал Толик.
А я побежал в магазин за шоколадным тортом.
За тортом папа взял слово и предложил нам послушать сказку. Мы молча, с полными ртами, закивали.
