После обеда мы начали собираться, но отвлекались то на зефир, то на котяток, то на мультфильмы, и в итоге выступили в полседьмого, а добрались до кладбища в начале девятого, уже в лёгких дымчатых сумерках. Ни лихих морпехов, ни спецназовцев, как надеялся Валик, мы не увидели, но вокруг полосатой караульной будки действительно прохаживался патруль — престарелый усатый гренадёр, в фуражке и длинном сером дождевике с широким воротником, со штыковым ружьём за спиной. Мы спросили у него, не было ли происшествий, и он благодушно заверил, что сегодня всё спокойно. На вопрос о землянике он развёл руками — не ведаю мол, не интересовался. Мы поблагодарили его за службу и двинулись вглубь кладбища, всматриваясь в траву вокруг могил. Нам попадались цветы, увядшие и искусственные, венки, лампадки, свечки, конфеты, рюмочки, но никакой земляники не было, ни крупной, ни мелкой. Скоро даже Хулио перестал искать, предположив, что во мраке она прячется, а утром на свету снова выглядывает. Это называется гелиотропизм. А ещё бывает гелиоморфизм, добавил Толик. Мы побрели назад, разглядывая надгробья, и уже почти дошли до ворот, как вдруг на одном из памятников я заметил знакомые лица. В одну секунду я метнулся туда, склонился и в ужасе закричал. Братики подбежали ко мне и тоже завопили: на надгробиях были высечены портреты наших папы и мамы! Кузнечики смолкли, с часовни взлетела стая ворон, а гренадёр засвистел и затопал к нам, заряжая на ходу ружьё. Убедившись, что нам никто не угрожает, он облегчённо крякнул, выяснил адрес и без лишних разговоров отправил нас домой на такси.
Узнав, что мы побывали на кладбище и всё видели, мама с папой обнимали нас, гладили, утешали, говорили, что живы и здоровы и проживут ещё сто лет, и что надгробия стоят на будущее, чтобы нам потом не пришлось возиться и заказывать. Как фараоны строили себе пирамиды, знаете? Но мы им не поверили — мы чувствовали, что это совсем неспроста, и теперь всё будет плохо, очень скоро.
— В старости, детки, есть одно несомненное преимущество, — папа говорил медленно и так тихо, что нам приходилось напряжённо вслушиваться. — В старости больше не нужно никому уступать место.
Голос-шелест, как бумажка на ветру. Седая голова на белой подушке.
Мы бережно подняли его с постели и маленькими шажками повели к трамваю. Кондуктор терпеливо ждал. Усадили на скамью. Папа дышал глубоко, неровно и держал меня за руку негнущейся пергаментной ладонью. Пот слабости выступил на его желтоватом лбу. Тронулись со звоном колокольчика. Подходили старушки, инвалиды, беременные девушки, и папа беззастенчиво рассматривал их костыли, протезы, животы, ясным взглядом свободного человека.
Больше всех смертью папы был потрясён Толик. Он подолгу сидел на матрасе, ковыряя пальцем пыль в ложбинках стежков, потерянно блуждал взглядом по книжным полкам, молчал, а когда появлялся кто-нибудь из нас, хватал за руку и отчаянно всматривался в глаза. Губы его вздрагивали, брови поднимались жалобным домиком. «Помыслить не могу», — шепнул он нам, кивнув на двор, на дочерей. Мы поняли: он представил их похороны. Мы стояли у окна и наблюдали, как его беленькие девочки, хохоча, гонялись за собачками. Платьица, сандалики, голубые банты. Как мы могли его утешить? Как уговаривать, как переубеждать?
Мы попытались увлечь Толика его давней мечтой, домом на побережье. Взяв калькулятор, мы доказательно сосчитали, что к пятидесяти пяти можно построить небольшую виллу, вырастить розовый сад и жить без забот до самого конца, ещё лет двадцать. Или десять, или тридцать, тут уж как повезёт, убеждали мы Толика, от наследственности зависит; представь — двадцать лет на вилле, на берегу моря! Толик как будто заинтересовался, и даже начал выспрашивать о метрах квадратных и о сортах, но мы чувствовали, что это поверхностно.
Через несколько дней мы нашли Толика в саду под яблоней. Он выглядел виноватым, но одновременно радостным, будто освободившимся от тяжести. На его лице колебались серые тени листьев, по рукаву полз жук. Мы не проронили ни слезинки: это было предательство. Его вдова, статная румяная филологиня, даже не пожелала приблизиться — посмотрела издалека, собрала дочек, собачек и уехала, и мы были с ней согласны. Мы обрядили Толика в его любимый льняной костюм и вставили в нагрудный кармашек его любимый циркуль. Включили кассету с Ниндзя тьюн, поставили вазы с георгинами, причесались. Мама испекла пирожки с творогом. Мы сидели вокруг на табуретках, ели пирожки и чувствовали себя потерянно. Не то что бы мы злились на него, но было досадно. Только и хорошо, что папа не узнает.
