Я открываю рот, чтобы возразить. Я хочу снова сказать ей, что Люк совсем не похож на своего отца. Чужаки опасны. Так думает Астрид, так думают все остальные в цирке. Она простила мне ту ужасную правду о немце. Разлука с Люком – это цена, которую я заплачу за это.
Астрид внимательно смотрит на меня, ожидая ответа.
– Хорошо, – выдаю я в итоге. Я едва знаю Люка, но необходимость оборвать все контакты причиняет мне больше боли, чем должна.
– Обещаешь? – настаивает она, ей этого мало.
– Клянусь, – торжественно говорю я, хотя сама мысль о том, что я больше не смогу увидеть Люка, вызывает внутри боль.
– Хорошо, – говорит Астрид, теперь она, кажется, довольна. – Нам нужно возвращаться в спальный вагон.
– А что насчет Тео?
Она смотрит на Берту, та кивает.
– Теперь, когда жар спал, его можно забрать. – Астрид встает и идет в сторону нашего вагона. Вдруг она останавливается и оборачивается ко мне, у нее сокрушенное выражение лица.
– Мое тело… – с мукой произносит она, имея в виду беременность. – Если я больше не смогу летать… – Дело не в тщеславии. Выступать для нее – значит иметь возможность выжить, и она боится, что ребенок все изменит.
– Мое тело вернулось в норму сразу после того, как я родила. – Так странно говорить об этом так открыто, пусть я и могу сказать это только ей. – И у тебя будет так же. – Я беру ее за руку. – Пойдем, ты, должно быть, до смерти устала. Кстати, как давно ты знаешь об этом? – спрашиваю я, понизив голос, пока мы идем по темному пустынному коридору.
– Всего несколько дней. Прости, что не сказала раньше, – добавила она. Я киваю, стараясь не чувствовать себя задетой. – Просто мне было трудно принять это самой, куда уж там говорить кому-то.
– Я понимаю, – отвечаю я, действительно имея это в виду. – Петр знает?
Она кивает.
– Только он. Пожалуйста, никому не говори об этом, – умоляет она, доверив мне свой секрет, несмотря на то что ранее я ее секрет не сохранила. Я киваю. Я скорее умру, чем расскажу кому-то об этом.
– Носить ребенка, – говорит она, – это страшно.
– Какой у тебя срок? – Боюсь, я задаю ей слишком много вопросов, но не могу ничего с собой поделать.
– Примерно два месяца.
Я считаю на пальцах.
– Мы уже будем на зимовке, и еще куча времени останется. – Она молчит, и по ее лицу пробегает замешательство. – Ты же возвращаешься, нет? – спрашиваю я.
– Петр не хочет, чтобы мы возвращались, – отвечает она. Я удивлена. Трудно представить Астрид и Петра где-то еще, кроме цирка. Люк тоже говорит, что хочет уехать, но конечно, сама мысль о том, чтобы уехать с юношей, которого я только что встретила, – это глупая мечта.
– Но я поеду обратно. Какие у меня могут быть варианты? Дармштадт был домом для моей семьи на протяжении столетий. – Кроме него и Берлина, она больше нигде не жила. – Но, знаешь, ты можешь уехать. Выбраться отсюда до того, как мы вернемся.
Я не знаю, что ответить. Я никогда не собиралась стать частью этой банды отщепенцев с их странным образом жизни. Уйти из цирка, сбежать вместе с Тео – такой была моя цель. Я не обязана оставаться, я не в тюрьме, я не беженка. Я могу просто поблагодарить герра Нойхоффа, взять Тео и уйти.
Но меня держит здесь не только то, что это место дает мне кров. Астрид заботится о нас. Она для меня более родной человек, чем мои собственные родители. И я чувствую себя частью цирка настолько сильно, что можно подумать, что я родилась здесь. Я не готова уходить, пока не готова.
– Нет, – отвечаю я. – Что бы сейчас ни случилось, я с тобой.
Во всяком случае, на данный момент.
Ранним вечером воскресенья, когда мы стираем костюмы и готовимся к следующему дню, в поезде начинается суматоха. Герр Нойхофф объявил собрание, оно состоится через тридцать минут. Девушки вокруг меня нервно перешептываются. Что он хочет, что он должен сообщить нам? Я не присоединяюсь к их болтовне, но от тревоги у меня скручивает живот. Герр Нойхофф не из тех, кто любит большие собрания, он предпочитает беседовать с каждым артистом и работником лично, если это необходимо. Если в наше время происходит что-нибудь неожиданное – это точно не к добру.
Ноа берет Тео с койки и с беспокойством оглядывает его лицо. С той ночи, когда он заболел, прошла уже неделя. Жар не вернулся, и он выглядит настолько здоровым, кажется, что все это было лишь кошмарным сном.
Я иду к выходу из вагона, стараясь не смотреть на себя в зеркало, когда прохожу мимо него. Говорят, есть женщины, которые очаровательны во время беременности, и, возможно, это правда. Я никогда не видела красивых беременных. Женщины в цирке становились толстыми, как коровы, и сидели без дела, не в состоянии выступать. Их тела не возвращались к прежнему состоянию. Моя фигура изменилась незначительно, появился лишь небольшой животик, который можно рассмотреть, только если приглядеться. Но это дело времени.
