Подобные явления, впрочем, не были редкостью; нравы духовенства этого времени везде оттеняются одинакова. Ратьеро Веронский говорит прямо, что «священники всю жизнь проводят в тавернах; в алтарях грязные сцены пьяной оргии (hesternam ebrietatem vet crapulam ante altate Domini super ipsum carnem vel sanguinem rictant agni). Они заняты лишь тяжбами, жаждой прибытка; зависть и ненависть иссушают их. Те, которые должны проповедовать любовь к другу, употребляют все козни для обмана; они берут проценты, продают церковную утварь, продают само отпущение грехов. Они отличаются от светского общества разве тем, что бреют бороду». Несомненно, что подобное состояние явилось результатом общей испорченности людей. Духовенство не только не указывало иного пути для жизни, но само не устояло против общего течения; не все епископы превосходили баронов образованием. Не все духовные знали «Верую», говорит тот же современник; не все понимали то, что читали; многие ограничивались только складами. Епископ бамбергский не мог перевести латинского псалма, а не только разъяснить его смысл, хотя бы за это и простилось ему много грехов[155]. Бенедикт VIII на соборе публично и цинично говорил духовенству, что «Служители Божии… в бездумной роскоши»[156].
В одной чувственности и удовольствиях проходила жизнь и в холодной Англии, и в теплой Италии. Дунстан Кентерберийский также на соборе говорил, что между духовенством столько позорных преступлений, что их жилища в общем мнении считаются домами разврата и вместилищем всяких нечистот[157]. Хотя браки дозволялись, но женами не довольствовались (honesto nomine presbyterissae vocantur), несмотря на то, что обычай не возбранял допускать жен жить в монастыре; один архиепископ был обвинен в содомии. Мы приводим лишь те факты, от которых не отпираются и католические историки. Смущаются последние, когда приходится им оправдывать при таких данных десницу Промысла. Тогда приходится им повторять вместе с Баронием, что «Иисус Христос глубоким сном опочил на корабле своем, когда судно металось по волнам ветрами и бурею»[158].
Понятно после этого, что распространению симонии[159] не могло быть пределов; сильна она была в Германии, не менее того и во Франции, в стране, где еще недавно Гинкмар Реймский думал о национальной церкви, где была удобная почва для цистерцианского ордена и для славных клюнийских монастырей. Об этой страте монах Глабер пишет во второй книге своей истории[160], что «короли французские, вместо того чтобы избирать для служения святой религии лиц способнейших, считали более удобным для паствы душ назначать тех, кто может подарить больше. А когда такие сделаются епископами, то они не знают пределов своей жадности; ей одной они поклоняются, как идолу, и думают лишь об удовлетворении этой страсти».
Казалось, условия, в каких находилась курия, были крайне неблагоприятны. Однако папы сохранили свою независимость, потому что пользовались слабостью императора, силы которого были разрознены между Германией и Италией. Тем не менее император мог бы свободно вытеснить папу из Рима вследствие того, что в папской столице была полнейшая анархия. Поэтому в интересах пап было оставить Германию in statu quo antê[161] — ибо в ней императоры были почти столь же бессильны, как папы в своей резиденции. Это могло гарантировать их будущность и сохранить те обоюдные условия, которые существовали между папами и императорами прежде, т. е. условия полного равенства между ними. Но все-таки с влиянием Германии на Римскую курию папы не могли не считаться уже при первых франконцах, носивших императорский венец.
