“..Дочь моя обвиняется в преступлении, грозящем смертною казнью. Тяжко и позорно преступление, в котором она обвиняется. Вашему превосходительству, как человеку, на глазах которого прошло много преступников закоренелой и злостной воли, должна представиться верной моя мысль, что в данном случае вы имеете дело с легкомысленной девушкою, увлеченной современной революционной эпохою. В своей жизни она была хорошая, добрая девушка, но всегда увлекающаяся. Не далее как года полтора назад она увлекалась учением Толстого, проповедывавшего “не убий” как самую важную заповедь, и теперь вдруг сделалась участницею в страшном убийстве… Дочь моя в политике ровно ничего не понимает, она, очевидно, была марионеткой в руках более сильных людей… Увлеченная угаром, молодежь не замечает, что делается орудием гнусных революционеров, преследующих иные цели, чем молодежь…”
Старик был прав.
Но суд к преступлению отнесся серьезно. Тем более, что обвиняемые никаких показаний о своих связях с террористами не дали. На суде они вели себя вызывающе, обзывали присутствующих.
Их приговорили к повешению. От подачи кассационных жалоб Терентьева и Климова отказались.
Смертная казнь была заменена бессрочными каторжными работами. Что касается исполнителей покушения - трех погибших террористов, то о них известно лишь, что это были некие Морозов, Миронов и Илья Забелыпанский из Гомеля.
В поле зрения охранного отделения Григорий Распутин-Новых попал в 1908 году. Императрица встретилась с ним у фрейлины Вырубовой и сразу заинтересовалась необычным “старцем”. Она была весьма склонна к религиозному мистицизму и увидела в Распутине нечто большее, чем полуграмотного дерзкого мужика. А тот с мужицкой сметкой юродствует, грозит прорицаниями… Удивляет, насколько бледной фигурой был Николай II, поддавшийся влиянию этой грубой черной силы.
Охранное отделение установило наблюдение за Распутиным, запросило сведения о его жизни в Сибири. Оттуда прислали нелестную характеристику: за безнравственную жизнь, кражи его не раз наказывали, выгнали из родной деревни. В Петербурге Распутин водился с уличными женщинами, гулял в притонах.
Обо всем этом доложили Столыпину. Он заявил: “Жизнь царской семьи должна быть чиста как хрусталь. Если в народном сознании на царскую семью падет тяжелая тень, то весь моральный авторитет самодержца погибнет…”
После обычного доклада Столыпин спросил:
- Знакомо ли Вашему Величеству имя Григория Распутина?
Царя вопрос насторожил:
- Да, государыня рассказала мне, что она несколько раз встречала его у Вырубовой. Это, по ее словам, очень интересный человек: странник, много ходивший по святым местам, хорошо знающий Священное писание, и вообще человек святой жизни…
Царь лукавил. Он уже встречался с Распутиным. Под давлением Столыпина Николай Александрович признался:
- Действительно, государыня уговорила меня встретиться с Распутиным, и я видел его два раза… Но почему, собственно, это вас интересует? Ведь это мое личное дело, ничего общего с политикой не имеющее. Разве мы, я и моя жена, не можем иметь своих личных знакомых? Разве мы не можем встречаться со всеми, кто нас интересует?
ВОСХОЖДЕНИЕ РАЧКОВСКОГО
Департамент полиции взял в свои руки организацию заграничной агентуры для наблюдения за деятельностью политических эмигрантов в 1883 году, когда ему были переданы дела знаменитой Священной дружины.
Вместе с этими делами к Департаменту полиции перешли, как сообщает тогдашний директор департамента Плеве в своей докладной записке товарищу министра внутренних дел Оржевскому от 30 июня 1883 года, и четыре заграничных агента означенного общества: присяжный поверенный Волков, отставной надворный советник Климов и купеческие сыновья Гурин и Гордон.
Первый из них, Волков, отправился в Париж, имея полномочия от бывшего издателя Московского телеграфа Радзевича, с целью выяснения условий предполагавшегося издания новой либеральной газеты и связал с этой поездкой свою агентурную деятельность, а второй, Климов, скомпрометировавший уже себя среди эмигрантов изданием в Женеве газеты “Правда”, должен был доставить подробный поименный список женевской эмиграции с характеристикой выдающихся вожаков последней; между тем деятельность этих лиц выразилась лишь в сообщении Волкова о том, что замыслы русской колонии в Париже в смысле издания газеты, ввиду местных и внешних условий, не могут быть осуществлены.
Климов же, не успевший в течение двухлетнего своего пребывания в Женеве ознакомиться с наличным составом эмиграции, ограничился лишь сообщением ничтожных, на лету схваченных сведений… Что же касается остальных двух агентов, Турина, поселившегося в Париже, и Гордона в Цюрихе, то оба они по своему развитию и пониманию дела могли быть полезны, “подавая надежду сделаться в приведенных пунктах внутренними агентами, в каковых Департамент полиции встречает насущную потребность”.
Ввиду этих соображений Плеве предлагает Оржевскому оставить Турина и Гордона на своих местах с сохранением прежнего жалованья по 200 рублей в месяц каждому, а Климова и Волкова отозвать в Россию.
