Таковы были догадки Красильникова, и нужно сказать, он был в одно время недалеко от искомого, но затем решил, что в его агентуре нет и не может быть осведомителей, работавших для Бурцева. Осведомитель же существовал. Можно понять беспокойство Красильникова, если вспомнить, что осенью 1913 года была расформирована заграничная агентура, создано совершенно отдельное от здания посольства и личной связи с Красильниковым (и его помощниками) якобы частное детективное бюро Бинта и Самбена, которые одни из бюро имели связь с шефом. И все же одним ударом Бурцев выбивал из строя почти 40 процентов секретных сотрудников.
Гартинг исчез из Парижа, по крайней мере официально, но русская политическая заграничная агентура не прекратила своей работы во Франции, хотя через некоторое время, вследствие нанесенного ей тяжелого удара, она пришла в значительное расстройство: главного начальника не было, были временные заместители — ротмистр Андреев и Долгов. Только в ноябре 1909 года прибыл в Париж командированный министерством внутренних дел за границу для сношения с местными властями, российскими посольствами и консульствами чиновников особых поручений 5 класса при министре внутренних дел статский советник Александр Александрович Красильников, о котором мы уже упоминали. Таким длинным титулом министерство внутренних дел пыталось замаскировать назначение нового заведующего заграничной агентурой.
Красильникову в видах большей конспиративности были поручены главным образом дипломатические сношения русского министра внутренних дел с иностранными властями и заведование канцелярией заграничной агентуры. При допросе его комиссией Временного правительства он, между прочим, показал следующее:
“Непосредственно после моего приезда в. Париж в 1909 году я никакого отношения к агентуре не имел, агентурой заведовал ротмистр Долгов. На мне же как на специалисте по розыску лежало лишь официальное представительство… мною была принята от ротмистра Андреева не секретная агентура, а вообще бюро; что касается секретных сотрудников, то мне даже запрещено было касаться этой стороны дела, ограничиваясь контролем над действиями подполковника Эргардта.
Я знал всех секретных сотрудников по фамилиям, но не мог вмешиваться в агентуру… но впоследствии было признано неудобным разделение представителей Министерства внутренних дел в Париже на официальных и неофициальных, французскому правительству неизвестных, и ротмистр Долгов был подчинен мне. Когда Долгов ушел из Парижа, мне был передан один из его сотрудников. Но большая часть сотрудников, например, большинство сотрудников подполковника Эргардта, оставалась мне лично неизвестной — за исключением тех случаев, когда сотрудник почему-нибудь мне был представлен. Лично моими сотрудниками были Шарни и Ратмир”.
Итак, хотя и на “нелегальном положении”, но русская политическая полиция в Париже продолжала свою деятельность: французские и русские филеры продолжали следить за русскими эмигрантами, а внутренние секретные сотрудники освещать своих товарищей, а порой и провоцировать.
Филеры, как иностранцы, так и русские, состояли непосредственно на службе у начальника заграничной агентуры, а кроме того временами за границей появлялись и филеры Петербургского охранного отделения, вероятно, и других российских охранных отделений, а также и агенты дворцовой охраны для ознакомления с выдающимися революционными деятелями.
Ближайшее заведование этими группами филеров поручалось старшим из них, а иногда Красильников откомандировывал для этой цели своего ближайшего помощника по управлению агентурой титулярного советника Мельникова. Приводим следующее письмо Мельникова к Красильникову из Женевы от 22 апреля 1912 года:
“От Жоливе я получил уведомление, что работа русских людей в Кави благополучно ими окончена, и ему удалось показать всех интересных лиц.
Что же касается до двух русских, ныне находящихся в С.-Ремо, то Морису остается им показать лишь Савинкова (всех прочих русские уже видели). Но так как, по словам Мориса, Савинков редко выходит из виллы, то русским придется в ожидании его появления пробыть в С.-Ремо еще некоторое неопределенное время. Как только получу от Мориса извещение, что ему удалось показать Савинкова, мы все вместе немедленно выедем из Генуи в Париж.
Двое остальных русских находятся в Кави, где продолжают работу, начатую ими сызнова. Сегодня с утренним поездом прибыл сюда встреченный нами на вокзале Борис Моисеенко. Пробыв здесь около 25 минут, он с поездом направился в Сестри. О встрече его там Дюрень предупредил Жоливе телеграммой”.
В следующем году тот же Мельников пишет своему начальнику 22 апреля из Ниццы:
“В дополнение к моей телеграмме от сего числа, в коей я просил Ваших инструкций, как мне действовать в отношении направления предстоящей работы 3-й партии русских механиков, я, кроме того, позволил себе высказать мнение, что лучше было бы пока обождать их посылкой на работу в Кави, а именно по следующим причинам:
