В феврале, марте, апреле 1431 г. Жанна была переведена в Руан, где более ста членов церковного суда инквизиции, включая епископа Бове и помощника папского инквизитора, обвинили ее в ереси и колдовстве. Расследование продолжалось мучительно, но по мере того, как проходили недели, ее следователи все в большей степени сосредоточивались на ее идолопоклонническом почитании ложных богов – трех святых из ее видений, и преобразовании ее собственной личности в мужского идола «обманным путем», поскольку она носила доспехи и штаны.
В конечном итоге Жанна была осуждена за то, что, в отличие от почтенных переодетых святых, старавшихся полностью поменять свои женские личности, чтобы жить как монахи, она и не думала утаивать свой пол. Иногда она нарочито делала его очевидным, как, например, тогда, когда обнажала раненую ногу, чтобы оруженосец мог натереть ее оливковым маслом или свиным салом, либо когда раздевалась перед сном. Никто и никогда не принимал Жанну за мужчину.
До того дня, когда она была приговорена к смертной казни, Жанна, казалось, не могла всерьез относиться к своему переодеванию в мужское платье как к «греху». «Одежда играет очень маленькую роль, одну из самых незначительных» – так звучал один из ее записанных комментариев на эту тему. Она также связывала это с профессией военного и клялась, что «никогда ни за что не станет обещать, что не будет вооружаться и носить мужскую одежду»[590]. Оправданием переодевания мужчиной для Жанны была необходимость руководить войсками, но ее следователи настойчиво указывали на то, что это не объясняет, почему она продолжала носить мужскую одежду при каждом возможном случае: в тюрьме, в церкви, в суде. Столкнувшись с их неумолимой логикой, а также отказом позволить ей совершать Святое причастие, пока она не будет в женском платье, Жанна прибегла к высшему авторитету в области своей одежды: «Господу нравится, чтобы я была так одета, – сказала она. – Я делаю это по указанию и распоряжению Господа нашего… Когда сделаю то, что была послана сделать Господом, я переоденусь в женские одежды»[591].
Почему перед лицом такой грозной и очевидной опасности Жанна была настолько упорна в этом решении? В тюрьме, закованная и охранявшаяся одними мужчинами, она постоянно подвергалась угрозе изнасилования. И тем не менее она никогда не говорила о том, что носила мужскую одежду для собственной защиты. Вместо этого она защищала свой выбор как повиновение божественным указаниям и как средство ее самоопределения. В окружавшей ее атмосфере средневековья данный ею обет целомудрия вкупе с тем, что она носила мужскую одежду, скорее определял, чем скрывал ее половую принадлежность.
Многозначителен выбор прозвища, сделанный Жанной, – Орлеанская дева, а не Девственница. Второе имело некоторую религиозную коннотацию святости, в то время как «дева» скорее было связано со светским девичеством, предшествующим браку, и часто с вдовством. Жанна не рассматривала свой пол в качестве духовного препятствия носить мужскую одежду. В отличие от святых, носивших одежду противоположного пола, чье целомудрие и портняжное искусство позволяло им заточать себя в монастырях, Жанна использовала как свою девственность, так и мужское одеяние для обретения более широкого доступа к миру.
По мере развития судебного процесса Жанна связывала свое целомудрие и мужскую одежду вместе в качестве элементов Божественной воли, хотя допускала, что предпочитала мужскую одежду женской. Кроме того, она ясно давала понять, что отвергает для себя занятия, присущие женщинам, заявляя, что «есть достаточно других женщин, которые могут ими заниматься»[592]. Благодаря своей матери она шила так же хорошо, как любая другая женщина, но предпочитала исполнять данные ей божественные указания спасти Францию. Важнейшим предварительным условием для этого было сохранение ею девственности – сексуально активная или восприимчивая женщина не прожила бы и дня в качестве командира ее армии, состоявшей из мужчин.
23 мая суд инквизиции подвел итоги «проступкам, преступлениям и ошибкам» Жанны и призвал ее «исправиться и измениться». 24 мая она в панике принесла публичное покаяние, подписав документ с признанием в «поклонении злым духам и призвании их», «нарушении положений божественного закона, Священного Писания и канонического права… <и преступлении> против установленного порядка вещей» тем, что носила мужские одежды. В качестве доказательства она сняла с себя эти одеяния, надела женское платье и попросила «сбрить и удалить» волосы, чтобы стереть память о ее мальчишеской стрижке[593].
