В сложившихся условиях крестьянское сопротивление (в отличие от 1930 г. скорее пассивное, чем активное, связанное с саботажем, а не восстаниями) было неизбежно и предсказуемо. Крестьянин – тоже человек, и не мог испытать прилив трудового энтузиазма от условий, в которые его загоняли. Но государством была поставлена задача провести техническую модернизацию, и ее можно было проводить только за счет крестьянского продовольствия. Пока стране и миру нельзя было предъявить первые гиганты индустрии, продолжение политики индустриализации требовало масштабных изъятий хлеба (с неизбежными потерями и падением производительности труда на селе). Коммунистическому режиму было жизненно важно дотянуть до завершения Первой пятилетки, а там можно было бы и передохнуть. А пока Пятилетка не завершилась, нажим на крестьян продолжался.
Свидетельством злонамеренной организации голода властями иногда считают слова С. Косиора от 15 марта 1933 г.: «То, что голодание не научило еще очень многих колхозников уму-разуму, показывает неудовлетворительная подготовка к севу как раз в наиболее неблагополучных районах». Эта фраза трактуется частью украинских исследователей как доказательство того, что «террор массовым голодом являлся воспитательной мерой». Однако ни эта цитата, ни сама политика коммунистов в связи голодом, об этом не свидетельствуют. Голод не приучил крестьян к труду, тем не менее, нажим на деревню ослабевает. Следовательно, не ставилась и задача именно наказания «ненаученных» голодом крестьян. Косиор скорее сетует, что крестьяне даже после такой беды не стали работать лучше, чтобы преодолеть ее последствия.
Украинские руководители искали и себе таким образом алиби: крестьяне плохо трудились, нужно было научить их производственной дисциплине. Но чтобы требовать от человека дисциплины, нужно обеспечить ему достойные условия труда. В условиях заготовленной гонки это не принималось во внимание.
22 января 1933 г. Сталин и Молотов направили ЦК КП (б) Украины и Северо-Кавказскому крайкому ВКП (б) директиву о необходимости принять меры к прекращению бегства колхозников из колхозов. Само бегство голодных людей расценивалось как новая форма «кулацкого саботажа».
В то же время в январе 1933 г. произошло новое снижение планки поставок до 15,5 млн т. А фактически было заготовлено 14,9 млн т. О. В. Хлевнюк полагает, что «если бы задание в 15 млн тонн было установлено с самого начала и быстро доведено до мест с обещанием не превышать установленные планы, ситуация в деревне, несомненно, была бы более благоприятной». Однако О. В. Хлевнюк не приводит доказательств, что в этом с лу чае запланированная планка поставок продовольствия была бы достигнута. В конкретных условиях 1932 г. эта планка оказалась настолько тяжелой, что разрушила сельское хозяйство республики. Имевшийся урожай был вывезен и съеден до завершения зимы. Мнение о том, что высокая, но выполнимая (правда – за счет голодания населения) планка облегчила бы сбор хлеба, было высказано вторым секретарем ЦК КП (б) У М. Хатаевичем, но его аргумент отражает прежде всего позицию не крестьян, а нужды сборщиков хлебной подати – повышенный план «не содействовал созданию должной мобилизованности в борьбе за хлеб. Многие работники, формально приняв этот план, в душе были уверены в его невыполнимости и на деле не дрались ни за какой план. Если бы Украина в самом начале получила план миллионов 350 пудов и при этом как следует развернула борьбу за хлеб, то сейчас было бы заготовлено, во всяком случае, не меньше, а может быть и больше всего того количества хлеба, которое нам следует сдать по ныне-действующему уменьшенному плану хлебозаготовок». Это они еще «не дрались» за план. Можно себе представить, что бы было, если бы «дрались».
Тех, кто «не дрался» за план, могли и репрессировать, как это произошло с руководством Ореховского района Днепропетровской области осенью 1932 г.
Чтобы лучше понять роль этой катастрофы в истории Украины и всего СССР, нужно хладнокровно оценить ее масштаб. Увы, проблемы причин и масштабов голода мистифицируется в ходе острой идейно-политической полемики.
