История зеркала полностью

Символическое изображение зависти на протяжении веков претерпевало изменения, вбирая черты самых отвратительных, самых отталкивающих фантазмов подсознания. Если тщеславие способствует тому, что человеческое «Я» надувается как пузырь, ибо тщеславие снимает все преграды для проявлений вожделения, то зависть искажает, уродует, извращает желание. Иконографическая традиция обычно изображает зависть в виде старой, бесплодной женщины, печальной, носящей маску, пугающе-отвратительной, сеющей вокруг себя ужас и смерть. У Рубенса и Пуссена зависть обретает ужасающие черты Медузы Горгоны с вытаращенными, вылезающими из орбит глазами, что должно означать, что взгляд завистника ошеломляет и завораживает, так как зависть в процессе созерцания другого человека пробуждает в завистнике очень древние фантазмы и архаичные чувства. В фольклоре зависть обретает черты завистливой мачехи Белоснежки, вопрошающей зеркало: «Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи, я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?» (A.C. Пушкин, позаимствовавший эту тему из фольклора, вложил эти слова в уста мачехи прекрасной царевны. — Прим. пер.). Этот образ, столь четко запечатлевшийся в сознании и просуществовавший в нем на протяжении многих столетий, образ бесплодия и ненависти, есть искаженное изображение человеческого лица.

Зеркало — это и есть то самое место, где происходит превращение, где происходит инверсия, т. е. смена направления, именно там становится явной странность чужого, незнакомого лица. Тому, кто смотрит в зеркало, т. е. вперед, игра отражений открывает то, что скрыто позади него, вернее, показывает то, что находится у него на спине, а именно уродливый, постыдный, зловредный горб. Нарцисс со взором, замутненным от заливающего глаза гноя, более не может питать надежду когда-нибудь узреть свое отражение в светлом, ясном, прозрачном зеркале; постоянно ощущая свою вину, будучи раздираемым противоречивыми чувствами, он начинает проецировать на гладкую поверхность изображение дьявола, облекать в конкретную форму архаического двойника запретных желаний, а затем он восстанавливает в реальном мире то, что выглядело и представлялось фантастическим плодом воображения. И тогда зеркало начинает отражать уродливые гримасы повседневной жизни, бушующие в ней страсти и подавляемые скрытые желания.

Чтобы заставить читателя смеяться над глупостью и невежеством несчастного человека, неспособного отличить свое изображение или отражение от реальности, Э. Табуро в сказке, написанной в конце XVI в., рассказывал историю некоего простака, который поместил в ногах своей постели большое зеркало, чтобы «во сне видеть, благопристойные манеры, хорошую осанку и вообще выглядеть прилично»¹. У этой забавной истории есть свой глубокий смысл: человек верит в то, что зеркало может как скрывать, так и раскрывать в нем, спящем человеке, нечто очень важное. Человек осознает, что в процессе общения с зеркалом он наткнулся на некий ограничитель, и невозможность увидеть себя при закрытых глазах тревожит его, потому что образуется некое пространство, недоступное его взгляду, и именно туда прокрадывается тайком и там сосредоточивается все то, что ускользает от него и чего ему так не хватает для того, чтобы создать свой целостный образ, именно там находится неведомая для него часть его самого, недостижимая для познания, чье присутствие, однако, каждый ощущает, и невозможность постижения себя во всей целостности порождает у человека некое чувство острой потребности возместить этот «пробел».