Но описание Телемского аббатства и изложение взглядов Монтеня на зрение не могут в полной мере дать нам представление о том споре по поводу зрения и зеркала, что продолжался в ту эпоху и по-прежнему велся с использованием лексики религиозного языка16 и при помощи доводов дуалистической философии, которую мало заботили знания, обретенные в результате осознания опыта пережитого. Моралисты полагали, что человеку удается достигнуть своего единства только при избавлении от «телесных пут», и они продолжали подвергать осуждению желание человека обратить взор на себя, они продолжали подавлять это желание.
В каком-то смысле «продолжая» зрение и представляя взору человека картины и образы, недостижимые без его помощи, зеркало задает свои вопросы видимому, видимости и реальности, и взывает к критическому разуму.
Будучи инструментом отражения и, если учитывать второе значение слова «рефлексия», будучи также и орудием размышлений и самонаблюдения, зеркало предлагает себя человеку в качестве образца отражения и самонаблюдения. В XVII в. чувство собственного «Я» проходит через проницательный взгляд, еще большую остроту которому придают как зеркало, так и занятия самопознанием и самонаблюдением.
Зеркало поддерживает усилия, направленные на самонаблюдение и самоанализ, коих требует мораль, и оно усиливает осознание самого себя. Изучение человеческих страстей, описание их проявлений и тех «органических условий», при которых они проявляются, обязаны своей точностью тому ясному, трезвому взгляду, что был брошен тогда на внешность и видимость; идеи, изложенные в трактате Декарта «Страсти души», находят свое «пластическое воплощение» в результатах исследований в области физиогномики, осуществленных художником Лебреном, а Роже де Пиль советовал своим ученикам, чтобы дополнить свои философские размышления, поставить себя на место охваченной страстями особы и «разгорячить свое воображение после того, как вы проникли в ее душу и ощутили ее движения, и в этом деле большим помощником вам может стать зеркало»17.
Итак, зеркало отражает волнения и движения души, и оно помогает работе мысли или осуществляет проверку выводов и заключений.
Но это чувство собственного «Я», которому так помогает развиться зеркало, подвергается очень быстрому разрушению при размышлениях над такими «материями», как суетность, тщетность, тщеславие и честолюбие. Отражение — это своеобразное средоточие эфемерности, сфера неосязаемого, мимолетного, непрочного, ненадежного, а потому оно представляет собой обратный оттиск, «негатив», который позволяет просачиваться тому, что оно должно было бы зафиксировать и при помощи своих чар остановить, а именно обратную сторону нарциссизма, ибо отражение все же показывает лик, искаженный тщеславием. «Человек хочет видеть себя потому, что он суетен и тщеславен, — говорит господин Николь, — и в то же время он боится себя увидеть потому что, будучи суетным и тщеславным, он не может выносить вида своих недостатков»18.
Истина, являемая зеркалом, есть истина, тщательно скрываемая и «выгоняемая» на всеобщее обозрение силой, и это есть истина тщеславия и суетности, истина пустоты. Господин Николь развивает свою мысль: «Некий капитан, взирая на себя в зеркало, видит восседающего на коне призрака, отдающего приказы солдатам»19. Отражение дает ничтожное, смешное в своем ничтожестве изображение.
Мотив суетности и тщеславия сам функционирует как некое зеркало, в котором отражается сущность человека20. Писатели XVII в. могли много мечтать о появлении такого зеркала, «в коем отражалась бы душа и в коем она могла бы созерцать свое отражение в свое удовольствие»21, но душа видела в зеркале только оптические иллюзии, только непостоянство, только текучую подвижность, потому что все зеркала были подобны зеркалу из «Максим», которое, разоблачая мистификации себялюбия и противоречивость человеческого существа, в конце концов принижало все и вся, обесценивало даже силу размышлений; порядочный человек никогда не мог быть твердо уверен в том что сможет избегнуть своих же собственных ловушек, ибо «разум — всегда жертва обмана сердца» (вариант перевода: «Ум всегда в дураках у сердца») (Максима 102).
Моралисты, находясь под воздействием навязчивых идей, относящихся к сфере психологии, показывают беспомощность этих идей, когда на сферу психологии не проливается свет божественной милости; познание самого себя, знания о самом себе отступают во мрак, в непостижимую и недостижимую темноту, знаменуя тем самым поражение ума перед непрозрачностью и смутностью видимости и перед хитрыми уловками себялюбия: «Чем больше на себя смотришь, тем меньше себя видишь»22.
