В книгу включены наиболее яркие и информативные памятники исторической мысли VIII—IX вв.: «Жизнь Карла Великого» Эйнхарда, «Ксантенекие анналы», «Жизнь императора Людовика» Анонима, «История» Нитхарда, «Ведастинские анналы». Их содержание охватывает политическую, культурную и религиозную жизнь Каролингского государства на всем протяжении его истории. Все они (за исключением Эйнхарда) переводятся на русский язык впервые. Издание сопровождается научной статьей, комментариями, указателями.
Известно, что изложенные [ниже] жизнь и деяния славнейшего императора Карла описал Эйнхард, самый чтимый из всех приближенных двора того времени не только по причине своей учености, но и по достоинству личных качеств. Свидетельством того, что им изложена чистая правда, является его личное участие почти во всех событиях.
Он родился в Восточной Франкии, во владении, именуемом Моингенуи. Мальчиком, получил первые начатки воспитания в Фульдской обители, под покровительством святого мученика Бонифация[1]. Оттуда скорее благодаря его выдающимся способностям и уму, которые уже тогда в нем были велики (а позднее он проявил их в полную силу), нежели чем из-за знатности, которой у него было не меньше, Эйнхард, по высочайшему предписанию, был послан аббатом фульдского монастыря Ваугольфом во дворец Карла, ибо сам Карл, среди всех королей наиболее взыскующий мудрости, старательно разыскивал и взращивал ученых, чтобы те упоенно занимались философией.
Вот так, при водительстве Божием, Карл с помощью нового и дотоле почти неизвестного этим не римлянам [barbaros] просвещения, превратил темную и, так сказать, слепую ко всякой науке ширь вверенного ему Богом королевства в светлую и зрячую. Сейчас же, напротив, из-за угасания наук свет мудрости, все менее почитаемый, у большинства встречается все реже.
Итак, во дворце Карла, любителя мудрости, сей уже упомянутый человечек [homuncio], [ибо] ростом он не вышел [despicabilis], заслуженно, благодаря благоразумию и честности, достиг такого величия и славы, что не было никого иного из всех слуг их царского величества, кому самый мудрый и могущественный король своего времени доверял бы многие секреты своей частной жизни.
И воистину по заслугам, не только во времена самого Карла, но (что еще удивительнее) и в правление императора Людовика [Благочестивого], когда государство франков содрогалось от множества разнообразных потрясений, раздробившись на много частей, было то, что Эйнхард, чудесным, по наитию свыше, образом сохранил положение и, при покровительстве Божием, уберег себя от того, чтобы преждевременно отступиться от своего, бывшего для многих причиной зависти и краха, высокого звания и не торговал им в смертельных опасностях.
Все это мы говорим, чтобы в его словах никто не сомневался, и зная, что Эйнхард отдает тому, кто его возвысил, долг любви, а пытливому читателю — истинную правду.
Я, [Валафрид] Страб, добавил к этому небольшому сочинению титулы и разбиение на главы, показавшиеся мне надлежащими, чтобы облегчить доступ к отдельным, нужным разыскивающему их читателю, событиям.
Я принял решение описать жизнь, повседневные поступки [conversationem] и отчасти некоторые замечательные деяния господина и воспитателя моего, превосходнейшего и заслуженно славнейшего короля Карла, для того, чтобы, насколько возможно кратко, поведать о тех [событиях], которые мне известны. Составляя [это] произведение, я [стремился] не возбудить неудовольствие досадующих людей пространным изложением современных событий, если только можно избежать неудовольствия современным сочинением тех, кто досадует на старинные, составленные ученейшими и искуснейшими мужами исторические записки.
И все же я не сомневаюсь в том, что есть много преданных досугу и наукам людей, которые не считают, что современное положение вещей является столь презренным и что все сейчас происходящее будто бы недостойно никакой памяти и о нем надлежит умолчать и забыть. Напротив, они, охваченные любовью к долговечности, скорее желают в различных сочинениях прославить выдающиеся деяния других людей, чем ничего не написать и дать исчезнуть известиям о своем имени из памяти потомков. Однако, я не посчитал нужным воздерживаться от написания такого рода сочинения, поскольку знал, что никто не сможет более достоверно описать события, при которых я сам присутствовал и которые я знаю доподлинно, видев их своими глазами. А будут ли они описаны кем-либо еще или нет, я знать не могу.
Я решил записать [те события], чтобы донести их до потомков, [даже если] они смешаются с другими [подобными] сочинениями, дабы не позволить угаснуть во тьме забвения блестящим делам и славнейшей жизни превосходнейшего и величайшего правителя своей эпохи, а также [его] деяниям, которые едва ли смогут повторить [imitari] люди нынешнего времени.
