Бессмертный подвиг, совершенный нашей армией, всем советским народом, руководимым Коммунистической партией, в сражениях под Москвой, живет и будет жить вечно в благодарной памяти людей. Свидетельством тяжелых и кровопролитных боев в Подмосковье в 1941–1942 годах являются братские могилы. В них лежат воины нашей социалистической Родины, которую они защищали от врага до последней капли крови. И народ свято хранит светлую память об этих героях. Но память о беспримерном в истории подвиге — это не только обелиски и мрамор надгробий. Величайшим памятником ему являются заводы и фабрики, города и села Подмосковья, поднятые руками народа из руин и пепла, ставшие теперь еще более прекрасными, чем прежде.
Вспоминаю, какой огромный политический подъем у бойцов и командиров вызвал приказ Ставки Верховного главнокомандования, в котором предписывалось сдать дивизии занимаемый ею боевой участок на государственной границе и немедленно направляться в действующую армию.
Когда комдива А.П. Белобородова и меня срочно вызвали в штаб армии, ни он, ни я не знали точно, по какому поводу вызов. Догадывались, конечно, что могут направить нас на запад, но ведь не всякая догадка оправдывается. Но тут она оправдалась. Командующий 35-й армией генерал-майор Владимир Александрович Зайцев вручил нам приказ Ставки. Он, член Военного совета армии бригадный комиссар Чубунов и другие командиры и начальники, присутствовавшие при этом, поздравили нас с великой честью выступить с оружием в руках на защиту отечества, пожелали нам больших успехов в скорых боях с наглым, коварным и сильным врагом.
Возвращаясь на командный пункт дивизии, мы поторапливали нашего шофера, хотя он и без того не жалел свою «эмку».
Дорога петляла меж сопок. Несколько дней подряд шли дожди, поэтому в тайге было сыро и неприветливо. Подступившие вплотную к дороге высокие сосны и кедры от пробегавшего по их вершинам небольшого ветерка то и дело окатывали машину холодным душем.
И командир дивизии, и я были горды оказанным нам доверием, но, конечно, и озабочены. Ведь нам предстояло в короткий срок перебросить через огромное расстояние свыше 14 тысяч бойцов и командиров, около трех с половиной тысяч лошадей и много самой различной боевой техники, в том числе орудий и танков. Мы понимали и то, что по прибытии на фронт у нас не будет времени ни для отдыха, ни для сколачивания частей и подразделений в новой обстановке. И в бой придется вступить, может быть, «с колес».
Приехали на КП. Спускаемся в блиндаж. Я вижу командиров полков Коновалова, Суханова, Докучаева, Покрышкина, комиссаров Крайнюкова, Куцева, Кондратенко, Осадченко, командиров и комиссаров других подразделений. В полном сборе начальники служб, работники политотдела.
А.П. Белобородов объявил приказ. Те из нас, кто остался в живых, не забудут этого никогда — именно в этот день мы почувствовали себя на войне.
И вот дивизия в пути. Один за другим мчатся эшелоны на фронт. Они пробегают небольшие станции и не останавливаются даже в крупных городах. Проехали Хабаровск, Иркутск, Красноярск, Новосибирск, Омск. А ведь наша дивизия состояла из сибиряков, дальневосточников. Ребята сидели у раскрытых дверей теплушек, на платформах, груженных техникой. С болью в сердце они смотрели на родные
места.
А на станциях стояло много народу. Люди знали, что железнодорожные эшелоны идут на фронт, и выходили их проводить. Отцы и матери, братья и сестры, жены и дети днем и ночью дежурили на станциях, не крикнет ли тот, кого они ждали, из пробегающего мимо состава: «Прощай, мама!», — Будь счастлива, любимая!». Может быть, это будут последние слова, которые они услышат от своих Володей, Васей, Гришей или Ваней. А вдруг эшелоны остановятся? Но эшелоны не останавливались. Они спешили на фронт. Не дождавшись мимолетного свидания, отцы и матери, жены и сестры, невесты и друзья покидали привокзальные площади.
