Осторожно движемся по густому мелколесью, каждый думает о горькой доле погибшего товарища. Я шагаю так неуверенно, что вынужден то и дело цепляться за стволы деревьев. Уже через несколько минут кровь заполнила мои валенки до отказа, и они стали такими тяжелыми, как будто к каждой моей ноге привязали по пуду свинца. Кровь сначала хлюпала в валенках, а потом загустела, и пропитанные ею портянки, как тесные сапоги, стянули ноги. Айспур жалуется на сильную головную боль. Он тоже ранен: осколок прочертил на его лбу широкую рваную линию, которая сильно кровоточит.
Идем по- прежнему молча, осторожно, внимательно выбираем дорогу. Деревья стали выше: пошла сосна. Стало светлее. Мы глядим друг на друга с удивлением: наши лица, руки, маскхалаты — все стало таким черным, словно мы только что побывали в печной трубе. Все в копоти — одни зубы да белки глаз не изменили окраски.
Совещаемся, как дальше быть. Ранение мое опасное. Особенно досталось правой ноге, которую от колена до поясницы изрешетили осколки. Кровь все течет и течет. Это меня пугает. Виктор спрашивает, могу ли я дальше идти без перевязки (собираясь в разведку, мы не захватили с собой ни одного бинта, а теперь приходится расплачиваться за легкомыслие). Неужели здесь оставаться? Нет, надо идти, пока силы есть. Идем быстрее!
Иду, опираясь на две винтовки, как на костыли, едва переставляю свои свинцовые ноги. Это меня угнетает: неужели не дойду до своих? Вижу, что время против меня, потому что с каждым шагом, с каждой минутой я все больше и больше теряю крови. А сколько же ее, этой крови, у человека? Надолго ли мне ее хватит?
Виктор все чаще и чаще оборачивается ко мне и пристально смотрит в лицо. Он понимает мое состояние. Нет, мне не дойти до своих, я очень слаб. Но надо быть мужественным, сильным даже перед лицом самой смерти, и я говорю Гриневскому и Айспуру:
— Ребята, оставьте меня здесь, я все равно не дойду до своих, а вам без меня будет легче пробиться.
Я отвернулся от них, смахивая рукавом непрошеные слезы. Вой гремел далеко впереди нас. И мне, значит, предстояло еще дойти до места боя, а там как-то прорываться сквозь вражеские позиции. Где уж там! А так не хотелось умирать!
Виктор сделал шаг ко мне, тепло, по-братски сжал мою руку и ободряюще сказал:
— Ничего, Веня, вот мы сейчас зайдем поглубже в лес, там наломаем сосновых лап и сделаем тебе мягкое сиденье, а сами пойдем к своим. Сегодня немцев отсюда выбьют, и я вернусь за тобой. А если они останутся здесь, я ночью приду с ребятами из разведки, и мы заберем тебя.
Артур стал возражать.
— Вместе ушли в разведку, — сказал он, — вместе будем и возвращаться. Товарища в беде бросать негоже.
После этою разговора мне стало как-то легче: я видел, что ребята не теряют надежды на благополучный исход. Я все сделаю, чтобы не быть для них обузой. Если нам всем не удастся выйти отсюда, пусть хоть они одни прорвутся.
Кровотечение у меня почти прекратилось, только тело было охвачено мелкой дрожью. Внутренне я был собран и решителен. Все мои чувства предельно напряжены. Предлагаю идти вперед, к месту боя.
Начинается рассвет. Идем опушкой леса, которая много километров тянется почти по прямой линии. Идем медленно и осторожно, делаем частые остановки. Я опираюсь уже на одну винтовку, вторая — за спиной. По нашим лицам тянутся струйки пота. Они оставляют за собой ломаные линии отмытой от копоти кожи. Глядя друг на друга, улыбаемся. Ну и вид же у нас!
Впереди бой не утихает. До нас отчетливо доносится пулеметная стрельба, взрывы снарядов и мин. Среди молодых сосенок нашли три наших разбитых повозки, кучу стаканов от гаубичных снарядов, бидон с ружейным маслом, охапки слежавшегося сена. «Вот где передохнуть бы», — подумал я. Гриневский, словно угадав мои мысли, посмотрел на меня и сказал:
— Нет, отдыхать не будем, надо идти!
На перекрестке лесных дорог мы увидели высокую сосну, а под ней следы немецких кованых сапог. Значит, решили мы, на дереве или вражеский снайпер или «кукушка». Из-за густых зеленых лап его снизу, конечно, не увидишь.
Стоим под сосной и шепотом советуемся, что делать? Очень хочется сбить негодяя оттуда. Решаем быстро проскочить в густые заросли молодого сосняка, что метрах в 40–50 отсюда.
— Вперед!
Ребята бегом, и я с ними, прыгая на одной ноге. Но не успели мы еще добраться до спасительного сосняка, как фашист открыл по нас огонь из автомата. Бил он длинными очередями, а нам казалось, что стреляют впереди нас, так как именно впереди нас рвались пули и вместе со снегом падали сбитые ими ветки молодых сосенок. Гриневский и Айспур успели скрыться в соснячке, а я упал на снег, пополз, но потом остановился, так как новая автоматная очередь захлопала разрывами над самой головой.
Стрельба внезапно прекратилась. Вероятно, фашист израсходовал обойму и вкладывал сейчас очередную. Что было сил я рванулся с места, бросился в кусты, упал и, извиваясь змеей, пополз в самую их гущу, все время меняя направление. За мной по снегу тянулся кровавый след: опять разбередились раны.
