Донников понимал также, что никакой ниши в предложенной ему системе не остается: он может быть либо относительно свободным рабом, забившимся в щель, либо надсмотрщиком, для этого у него хватило бы ума и приспособляемости, и некоторые его ученики на глазах выбирали этот путь; но пребывание в этой системе лишало смысла все, что здесь делалось, и отравляло каждую клетку его крови. Понимал он и то, что рискует переродиться, и не хотел этого. Внутри этой системы ни один из проклятых вопросов, о которых спорили уцелевшие в немногие свободные минуты, решения не имел — как не имеет решения в радикалах уравнение в степени выше пятой. Но так сформулировал бы Кондратьев, Донников же просто понимал, что искать прямого пути в искривленном мире не следует. Существовать в предложенных условиях ему надоело. Он готов был попытать счастья любым возможным путем — были южные, восточные, северные границы, западные не сулили спасения, но всякие бывают варианты; заниматься этим вопросом в Серпухове было бесполезно. Он решил для начала уехать на юго-восток, а там посмотреть. В крайнем случае есть Берингов пролив.
— Что ж, — сказал Кондратьев, — я против этого ничего возразить не могу. Я сам собирался уходить, не вышло. Отговаривают чаще всего неудачники, но я отговаривать не стану.
— Я, честно говоря, ждал, что вы обидитесь.
— Нет, на что же обижаться? Я сам все это понимаю. Молодому уходить надо. Не важно, получится, нет — ракета, говорили у нас, двадцать раз не полетит, а на двадцать первый может. Так что иди, риск — дело благородное, шанс есть.
— Юрий Васильевич! — У Донникова почти не было надежды, что идея сработает, но вдвоем им было бы легче, и шансы повышались серьезно. — А вы — никак?
— Никак, Миша, — сказал Кондратьев буднично и серьезно. — Некуда.
— А мне есть куда?
— Тебе есть, — кивнул Кондратьев. — А я еврей. Этого Донников не ожидал совсем.
— Ну и что? — спросил он после паузы. — Если в Иран...
— Еврею сейчас здесь самое безопасное место. По крайней мере, пока. А потом я еще подумаю.
— Но какой же вы еврей?
— Самый обыкновенный. И даже обрезанный.
— Да кто на это будет смотреть...
— Скоро будут.
Донников улыбнулся.
— По-моему, это все отговорка. Мы же не в Германию идем.
— Скоро Германия будет везде, Миша. Только здесь ее не будет, и то...
— Их раньше остановят, — неуверенно сказал Донников. — И не может быть, чтобы там продолжали терпеть.
— Там будут терпеть сколько угодно. Им очень нравится. А как начнут воевать — так даже и восторг. Я хорошо помню, что тут было. Я в четырнадцатом году уже соображал.
Кондратьев поглядел в окно, за которым был обычный летний подмосковный вечерний пейзаж с грачами, с дождем и огромным количеством раскисшей почвы.
— И потом, — сказал он, — если повезет и я в этой войне выживу, у меня есть серьезный шанс увидеть полет на Луну.
Донников улыбнулся недоверчиво.
— Тут, понимаешь, Миша, — Кондратьев встал и прошелся по избе, — сложились... в силу разных причин... такие обстоятельства, что первая моя станция вполне может построиться именно здесь и нигде больше.
Цель этой модели общества... как я ее понимаю... достичь стратосферы, потому что она больше ни на что не годна.
— Ну, как знаете, — сказал Донников, который ничего в стратосфере не понимал, — а мне эта цель неинтересна.
— Так и слава богу, — улыбнулся Кондратьев.
— Но мне же некуда деваться! Получается, что я обязан достигать стратосферы вне зависимости от моего желания!
— Ну Миш, — сказал Кондратьев примирительно, не хотел обижать Донникова. — Живешь ты тоже без своего желания. Тебя не спросили или, по крайней мере, спросили не тебя. И теперь тебе надо достигать стратосферы или еще чего-нибудь, по твоему выбору. Я согласен, что для некоторых... видов деятельности эта страна сейчас не приспособлена. И даже, очень может быть, вся ее система... не очень удобна для жизни. Но... не придумано еще хорошей системы. Всякая страна устроена черт-те как, но определяется она количеством приличных людей, которые в ней... тут и там расставлены. Вот я думаю, что эта система... ну как сказать, я же инженер, я смотрю на устройство. И устройство это сконструировано так, что система как раз плодит довольно приличных людей. Которые входят с ней в противоречие. Это тонко устроено, знаешь. Иначе это не было бы так живуче. Плодит приличных, и они тут есть везде. Но потом им становится дальше некуда деваться, и тогда они либо убегают... как ты...
— Либо улетают, — закончил за него Донников.
— Ну, примерно так, — улыбнулся Кондратьев. Произнесенная вслух, эта заветная мысль выглядела смешной, чертежи были надежнее — они от обнародования ничего не теряли.
— А не приходило вам в голову, — спросил Донников, прищурясь, — что эта система просто обеспечивает себя качественной едой? Люди-то хорошие, есть их удобно, ей вкусно...
— Это тоже может быть, — кивнул Кондратьев.
— Ну так я в эти игры больше не игрец.
— Да я не отговариваю, что ж. Очень может быть, что у тебя получится. Я, во всяком случае, помогу тебе чем возможно. А ты поезди, посмотри — может быть, еще и передумаешь.
— Поездить куда?
