— Да куда денусь, — сказала Сима с той грустно-веселой интонацией, которую Бровман любил. Он сам не понимал, что кончилось, но книгу дописывал уже как ненужную — просто чтобы была.
Незадолго до отъезда он пошел прогуляться вдоль моря и увидел женщину лет тридцати, темноволосую, коротко стриженную, то ли очень красивую, то ли очень несчастную — есть тип женщин, у которых это неразличимо. На плечах у нее был темный платок, она курила. Сима лежала дома, ей было неуютно в такую погоду, и темнело еще слишком рано, а Бровману нравилось и такое море, и такое небо. Это было темносинее, с клочьями туч небо из арабской сказки, в Арктике никогда такого не бывало. В Арктике оно было по большей части зеленое — тоже красиво, но не по-человечески. Полярное же сияние и вовсе его разочаровало. Ладыгин рассказывал, что видел огненную птицу, но Бровман склонен был считать ее призраком. Обычное полярное сияние было чередованием серых и зеленых сполохов, будто дальние зарницы или межпланетные военные учения.
Женщина стояла у парапета, у того участка набережной, где прогуливались обычно немногочисленные в это время обитатели дома творчества «Артист». Бровман остановился поодаль, закурил и тоже стал смотреть в море. Немного штормило, море у берега было мутным от песка. Обещали завезти гальку, но пока пляжи были покрыты черным крупным песком, не особенно приятным для ходьбы.
— Жалко уезжать, — сказал Бровман. Женщина не ответила.
— Я могу вам помочь чем-то? — спросил он.
— Ничем вы мне помочь не можете, а поговорить можем, — сказала она. — Я тоже уезжаю.
— Куда, если не секрет?
— К мужу, в Москву.
Этим она сразу отсекала дальнейшие ухаживания, но и ухаживаний пока никаких не было.
— Отдыхали без него?
— От него отдыхала, — сказала женщина горестно, — но это так устроено, что надо вернуться к нему. Я всегда возвращаюсь к нему, очень интересно.
— Что, трудный человек? — прямо спросил Бровман.
— Не совсем человек.
И незнакомка посмотрела прямо ему в глаза — выражение у нее было гордое, почти вызывающее. Бровману стало не по себе.
— Тут же понимаете как, — сказала она. — Собственно, из обычного человеческого состояния, вот как вы, возможны два выхода. Может быть выход вверх, может вниз. То и другое за пределы человека, ну как Северный и Южный полюс, понимаете?
Бровман вспомнил бред помполита Трофимова, который под конец экспедиции совсем, кажется, сдал, — и реальность словно прогнулась; как-то все было очень странно.
— Грешники попадают на Южный, — сказал он машинально.
— Ну, наверное. Наверное. — Незнакомка не была в этом уверена. — То, что он со мной сделал, в принципе отвратительно. Но если говорить совсем честно, он сделал со мной примерно то же, что сделали со всеми вами. Если вот так посмотреть, объективно, то я довольно типичный представитель.
Бровман понял, что она намекает на последние полгода, которые он так счастливо пересидел вдали от всего. Вероятно, муж ее бил или запугивал.
— Почему к морю — это другой вопрос, — заговорила незнакомка опять, и он понял, что она говорит не с ним. — Алхимическая свадьба, Меркурий и сера. Но чтобы свершился брак, нужна соль, вот тут много, много соли. Гомункулус вытекает в море и там набирается материи. Ну, или как-то иначе, я коряво говорю. Но меня сюда тянуло очень сильно. А между тем я не могу без него существовать, мне надо раз в год, может быть, в два года получать от него... Не важно, вы вряд ли поймете, и не так это для вас важно. Я виновата перед ним, но он тоже, знаете, не ангел.
Налетел ветер, стало зябко.
Женщина засмеялась.
— Совершенно не ангел, — и посмотрела на Бровмана, сузив глаза, склонив голову на плечо. — Вы чтото понимаете, — сказала она, — но в целом ничего не понимаете. Правда?
— Правда, — сказал Бровман. — Мне даже кажется, простите, что вы не в себе немного. Так?
— Ну, это самое простое, — сказала она разочарованно. — Эти все так и будут думать: что Артемьев убил жену, а я просто местная сумасшедшая. Так тоже может быть, но ведь это не так. И кстати, я была тут без него довольно счастлива, я немного развлеклась. Но ужасно, что я все время должна возвращаться, это и мне мучительно, и ему. Если бы он знал, как это будет мучительно, он бы меня такую не делал. Но вот в чем дело, понимаете? Это важно. Подойдите сюда.
Бровман робел, но ему стыдно было бояться женщины, особенно после полугода Арктики. И он подошел.
— Дело в том, — сказала она, словно говорила присказку перед чрезвычайно увлекательной сказкой, — дело в том, что получиться может только такое существо, которое, ну как бы вам сказать... Вот тут жил Пушкин, тут был его, говорят, домик. И он выходил вечером, смотрел на море и написал: «Редеет облаков летучая гряда». Сейчас он бы так не написал. Не обязательно что-нибудь индустриальное, но что-нибудь современное. И когда вы делаете себе жену, вы ведь тоже не можете себе сделать вечную женственность, прекрасную Елену. Вы делаете что-нибудь вот с такой папиросой, в такой шали. С таким характером. Она не совсем она, она — оно, оно что-то выражает вокруг себя. Хотя бы это понятно?
