– К тому же мы не делали дыхательных упражнений, – вставляет Скай.
Но Ллеу только пожимает плечами:
– Я только знаю, что она взяла моторку и уплыла.
Вместе мы идем на берег – и так и есть, у пирса виднеется лишь гребная лодка.
– А почему не поехал вместо нее ты? Или Джеймс? – не унимается Грейс. – У вас это быстрее бы получилось.
– Ты и правда очень хочешь нас отсюда спровадить, да? – беспечно отзывается Ллеу. – Просто я пока что не готов оставить одного Гвила, он еще слишком слаб. К тому же за нами скоро прибудут наши люди, и нам сейчас лучше держаться вместе. Вообще, мы все с ней обсудили.
Некоторое время мы молча глядим на одинокую лодку, пришвартованную в конце пирса и с расстояния кажущуюся совсем малюсенькой.
– Ваша мать – неподражаемая женщина, – с легким смешком говорит Ллеу, тряхнув головой. – Мне кажется, вы ее просто недооцениваете.
– То есть теперь вы, значит, с ней в друзьях? – вскидывается Грейс, сразу посуровев. – С чего бы она оставила нас вместе с вами?
– Она должна была нас предупредить, – говорит Скай, ногой откидывая на песок камешек, за ним другой.
Тут Ллеу вскидывает руки.
– Да ладно вам уже, – говорит он, взглядывая на меня. – Вы теперь хозяйки в доме. А это, надо думать, означает, что вы теперь диктуете здесь правила.
– Будем жить как обычно, – решает Грейс. – Она может вернуться в любой момент.
Ллеу бросает долгий взгляд на море, ладонью прикрыв от яркого света глаза.
– Вы уже взрослые люди, – молвит он, снова поворачиваясь к нам. – Делайте, что хотите.
Вернувшись с сестрами в столовую, мы рассаживаемся на наши обычные места, смиряясь с новыми обстоятельствами. Скай раскладывает из ножей и вилок разные геометрические фигуры. Грейс долго глядит сквозь окно на пустынный пляж, не делая Скай замечаний, чтобы оставила приборы в покое.
– Отпуск от мамы, – произносит вдруг Грейс и закатывается нервным смехом.
Ведь разве не об этом мы, сестры, даже не осмеливались и мечтать! Мы со Скай присоединяемся к ней, тоже истерически хохоча.
Угомонившись наконец, мы едим вчерашний хлеб, намазывая его остатками меда, засахарившегося на донышке банки. Мужчины появляются в столовой, когда мы уже заканчиваем завтрак, и мы, приветствуя их, вскидываем руки. Джеймс ведет перед собой, сжимая за плечи, Гвила. Все они в хорошем настроении. Ллеу, встретившись со мной глазами, украдкой подмигивает.
Мне следовало бы вместе с сестрами и дальше идти разыскивать мать, однако возможность побыть наедине с Ллеу слишком притягательна, чтобы ее упустить. Надо найти какой-то предлог. Хоть какой угодно. «Она может вернуться домой в любое время, – говорю я себе. – Пока что ничего чрезвычайного не произошло». И все же, несмотря на свой радостно-возбужденный настрой, я злюсь на то, что она оставила нас, никак не предупредив.
Ллеу не оказывается ни в комнате отдыха, ни в бассейне, ни в леске. Наконец я нахожу его на заброшенном теннисном корте – он лупит заплесневелыми мячиками в размякшую от дождей и возраста сетку. Когда я возникаю в его поле зрения, он не подскакивает от радости, а просто между ударами наклоняется за другой ракеткой и кидает ее мне. Какое-то время мы играем с ним в липкой полуденной жаре, и постепенно во всем теле начинает ощущаться тяжесть и неповоротливость. Вскоре, поглядев на меня, Ллеу бросает ракетку на настил.
– Пошли-ка в дом, – говорит он и легонько прихватывает меня ладонью там, где спина переходит в шею, где соединение косточек кажется очень хрупким.
У меня в комнате, где под высоким потолком видно, как в воздухе витает пыль, Ллеу пытается поговорить со мной о том, почему мы тут живем, вдали от всех. Но когда я принимаюсь ему объяснять, что мы просто пытаемся сохранить себе жизнь, держась подальше от опасностей большого мира, которые пропитывают собой даже саму атмосферу, он как-то сразу притихает. «Хватит болтать, Лайя», – говорю я себе. И так сказала слишком много.
Ногами мы сбиваем на пол атласное покрывало с вычурной вышивкой, где под блестящими бугорками предполагаются цветы. В знойном воздухе торопливо скидываем с себя одежду.
Когда, после нежностей соития, он отстраняется от меня, мы лежим рядом, рассказывая друг другу побольше о себе. Ллеу куда более разговорчив, чем когда-либо, и меня переполняет радость. Все, что я слышу от него, пытаюсь соотнести с собой. Я с легкостью подхожу под его склонности и пристрастия.
– А что ты любишь? – интересуюсь я.
Отвечает, что томаты и недозрелые фрукты. И вид океана поутру.
– А я терпеть не могу мидии, – сообщаю ему.
И правда, мне противно и то, как они выглядят, и то, какой звук издают. Эти сморщенные склизкие мешочки, похожие на сердце мертвой птицы или лягушки.
– О, а я их как раз очень люблю, – отвечает он.
В груди легкий приступ паники.
– Ну, не то чтобы я их ненавижу, – иду я на попятную. – Но все же предпочла бы съесть что-нибудь другое.
