Глядя, как призрак покачивается вверх-вниз по волнам, так и не приближаясь к берегу, я чувствую, как в груди у меня словно сжимается кулак скорби. В воздухе меж нами витает какая-то новая «неправильность», ненормальность, грозящая поглотить все вокруг.
Вот что случается, когда люди, которых ты любишь, тебя покидают. Вот что случается, когда защита больше не действует.
Я так долго предавалась молчаливому раскаянию, что больше не в силах выносить это бремя вины. Оставив Грейс на террасе с биноклем, я ухожу в коридор и сажусь прямо на пол, на выцветший ковер. Это не самое лучшее для меня место – бесконечный обшарпанный коридор с непроглядными тенями в обоих его концах. И давящая душу тишина без матери поистине ужасна – я не в силах больше этого не замечать.
Не вставая на ноги, я заворачиваю в одну из неиспользуемых спален и даю себе возможность отдышаться, вбирая воздух маленькими частыми глотками. Потом ползу на четвереньках в ванную, где мгновенно чувствую себя в безопасности. Это место, где безликие женщины избавлялись каждая от своей боли и обид. Где, натягивая вокруг коленей юбки, они извергали из себя желчь с водой, где плакали до тех пор, пока уже не в силах были исторгать какие-то звуки.
Она все время говорила нам, что отдала бы за нас жизнь. Я не придавала особой значимости этим словам, полагая, что просто все матери, наверное, так говорят.
«То есть предполагается, что то же самое я должна бы сделать ради тебя, – чуть не с ужасом думала я, – хотя не уверена, что я на это способна».
Меня всегда пугала ее способность с легкостью лишить нас почвы под ногами, ее умение быть жестокой и доброй в одном и том же суждении или действии. В Грейс я, кстати, тоже замечаю подобное качество. Должно быть, это некое предварительное и обязательное условие для того, чтобы стать матерью – нечто, что требует от женщины растущий внутри ее человек. Душевность и бессердечие одновременно. Как будто из нее вычищается напрочь примитивное человеческое сострадание и замещается чем-то более основательным, более способствующим гарантированному выживанию.
В комнате вдруг появляется все тот же Джеймс, опять отправившийся меня искать. Он опускается на колени, так что его крупное тело оказывается вровень со мной, скрючившейся в ванной под раковиной. В глазах его тревога.
– Ты его видела, да?
Я в ответ киваю.
– Пойдем со мной. Мы все там, внизу, – говорит он и протягивает мне руки.
Мужчины сидят с мрачными лицами, даже маленький Гвил. Все трое устроились напротив нас в дальнем конце комнаты отдыха.
– Откуда же его принесло? – снова и снова спрашиваем мы, предполагая, что они-то должны знать больше нашего.
Грейс с глубоким подозрением вглядывается в их лица.
– Это наша мать? – спрашивает она напрямик, и мужчины категорически мотают головами.
– Это, должно быть, с материка, – молвит Ллеу. – Вероятно, что-то там случилось.
Улики, зацепки, доказательства. Небеса низвергаются. Земля трещит под ногами.
Ллеу и Джеймс переглядываются.
– Нам бы не хотелось, чтобы вы это видели, – заявляет Джеймс. – Так что будем сидеть здесь, пока мы не убедимся, что опасности нет.
Двое старших периодически выходят наружу, пройтись вокруг, осмотреться, все ли в порядке. Когда начинает темнеть, Ллеу приносит нам воду и крекеры, банку джема с тремя ложками, а также рисовый пудинг в консервной банке с вытяжным кольцом и снова уходит. Мы настороженно беремся за еду, не сводя глаз с оставшегося с нами Гвила, который сидит на месте, не говоря ни слова, и глядит куда-то мимо, впериваясь взглядом в стену у нас за спиной. Наконец Грейс тыльной стороной ладони утирает рот.
– Сам-то не желаешь к чему-нибудь приложиться? – спрашивает она, протягивая ему банку с пудингом.
Мальчик крутит головой, и Грейс опускает банку назад.
– Малявка, – очень тихо говорит Скай. – Глупенький еще. Почему бы тебе не вернуться домой?
– Прекрати, – толкает ее Грейс.
Но Скай, передернув плечами, отмахивается от нее.
– Ты почему молчишь-то? – спрашивает она Гвила. – Почему сам не можешь за себя постоять?
Мальчик прикрывает глаза, словно очень старый человек, набирающийся терпения. Глядя в его маленькое измученное лицо, я задаюсь вопросом: как он живет, ежедневно осознавая, какой вред может нанести женщинам, когда вырастет? Или для него это как сложенный во много раз листок бумаги с каким-то тайным словом, что он пока не в состоянии понять? А еще мне интересно, причинял ли когда-нибудь Ллеу женщинам зло, и если так – то был ли Гвил тому свидетелем и не успел ли он уже этому научиться?
