От ощущения опасности все тело полыхает, бешено пульсирует кровь. У меня холодеют конечности. Джеймс, возможно, меня чем-то заразил. Кто знает, какую заразу на самом деле принесли с собой эти мужчины! И кто знает, что сейчас сжигает изнутри тело Лайи.
Кровь у меня на платье уже высохла и заскорузла. Во мраке коридора сестры без малейших вопросов – даже не спросив «зачем?» – проглатывают новость о случившемся.
В том, что я никогда не вырасту такой же высокой, как мои сестры, оставшись миниатюрной, как мать, ты винил мое раннее общение с пагубным внешним миром. И именно поэтому, мол, у меня случались в малолетстве приступы отсутствия дыхания. Когда у меня сжимало грудь и настигало, как ты говорил, рудиментарное чувство обреченности. С годами мое состояние стало лучше, и ты был доволен тем, как удачно отразились на мне твои методики лечения.
Слежу глазами за идущими передо мною сестрами. Шаги у них нетвердые – они явно еще усваивают страшную информацию, пытаясь понять, что для всех нас это значит. От страха я начинаю кашлять. Если мы сейчас где-то остановимся, то знаю точно, страх сконцентрируется у нас в суставах, наполнит легкие, и мы застрянем на месте и неминуемо погибнем.
Когда мы добираемся до комнаты Лайи, сестры по очереди заходят в ванную, чтобы хоть часть этой отравы выпустить из себя со рвотой, и, засунув пальцы в горло, склоняются над унитазом. Пока они это делают, я принимаюсь отмывать над раковиной руки. Вода сразу окрашивается кровью. Возле рта тоже застыло пятно, его я вытираю влажной салфеткой.
– Ллеу скоро выяснит, что я сделала, – говорю я, возвращаясь к сестрам в спальню. Обе уже сидят на постели, бледные и настороженные. – Надо решить, что делать дальше.
Перебирая возможные варианты, беру Лайю за руку. Я уже так давно не прикасалась к ней дольше чем на секунду. Пальцы ее заметно тоньше, нежели были когда-то, и совсем холодные.
– Он никогда нас не простит, – как можно осторожнее говорю я.
Повисает молчание. Лайя подносит руки ко рту и начинает обкусывать кожу у ногтей. Когда наконец опускает ладони на колени, пальцы у нее уже изрядно кровят. Сестра с удивлением глядит на них и отправляется в ванную, чтобы сполоснуть под краном.
– Мы просто вынуждены его убить, – говорю я тихо Скай, пока Лайя в ванной.
На меня накатывает невероятная усталость. Скай напряженно глядит на меня, однако согласно кивает. Я выкладываю на постель между нами свое оружие. Внезапно мне делается страшно: а как все это расценит Скай? Как примет то, что ей внезапно раскроется о нашей здешней жизни? Может, мне страшно потому, что она уже больше не ребенок? А может, она вообще идеально подготовлена к жизни в большом мире – к тому, что ты все это время для нас планировал?
Когда приходит Лайя, мы дружно обхватываем ее руками.
– Нет, – говорит она в испуге, – нет, нет, нет. – И пытается вырваться из наших объятий. – Я не могу.
– Это единственный способ, – уверяю я.
– Я люблю его, – бессмысленно говорит она.
– Без тебя мы этого не сможем сделать.
В тот день, когда я впервые поняла, что между ней и Ллеу что-то происходит, я сидела у окна, наблюдая за Лайей и мужчинами. Едва прикрытая одеждой, она устроилась между ними на пляжном лежаке. У самых их ног опасно посверкивала вода бассейна. Мужчины исторгали из своих ртов отравленные речи, нимало не заботясь о том, как это скажется на ней. Я еще тогда подумала: «Что же ты, сестра, ничего сама-то не предпримешь!» Села бы хоть под зонтик, по крайней мере! Или скрылась бы от них в воде. Или просто держалась бы от них на расстоянии. У меня даже руки задрожали, пока я за ними наблюдала. Совершенно непростительная беспечность с ее стороны!
Во всем, что касалось моей сестры, я всегда держалась настороже и чего-то ждала. В нас как-никак половина общей крови. Но даже до того, как я об этом узнала, я порой чувствовала себя ближе к тем пострадавшим женщинам, нежели прочая наша семья. Ведь мои ноги уже ступали некогда по их земле. Я боялась, что меня все равно уже не спасти. Боялась, что мне совсем немного надо, чтобы перейти за черту дозволенного.
