— А ты типа не в курсе, — протирает руки, каждую фалангу пальцев.
— Нет, блять, не в курсе! По мне не видно, что ли? Это вы со своим дружком втянули ее в это дерьмо. Как тебя там, пидор, не знаю, зовут?
— Роман Преображенский.
— А этот Демис? Не жених же ей? Скорей всего, твой!
— Нет! Но это пока.
Машина наконец-то тормозит. Мы забегаем в приёмную. Кричу, или громко говорю, не понимаю. Окружает персонал. Просят остаться снаружи. Я не могу ее выпустить.
— Ияр, отпусти, ее просто осмотрят, — полудруг Акси спокойно обращается.
Я похож на сумасшедшего.
— Если сейчас с ней что-то случится, я спалю эту больницу вместе с тобой, зализанный.
— Да что ты! Успокойся, герой. Зашейте мстителю бровь.
Укладываю её на кушетку. Мне остаётся ждать.
****
— Вам нужно прилечь! — медсестра действует мне на нервы. — Я обработаю рану, и мы наложим швы.
Хватаю ее за руку.
— Или латай прям здесь в коридоре, или проваливай. Ясно говорю?
— Не разговаривайте так со мной.
— Давай топай, без тебя зашью.
— Повежливей, Ияр, с медперсоналом. Грубиян ты. Хочешь, я помогу?
Искоса смотрю на него.
— Давай, не упрямься, моя ориентация никак не влияет на мой профессионализм.
Молча моргаю. Крови и так много уходит. Еще немного промедлю — могу истечь. Видимо, адреналин перестаёт играть, слегка подташнивает, и чувствую в конечностях слабость. Долбаная несвертываемость!
Обрабатывает руки.
— А ты, детка, считай, ассистенткой будешь.
Обкалывает вокруг раны. Аккуратно накладывает швы.
— Вот, как новенький будешь. Хотел я быть хирургом, но судьба привела в другое направление.
— Первый раз вижу таких сильных пидорасов. Без обид.
— Что ты! Это как за здрасте прозвучало от тебя. Я научился стоять за себя, и пациенты у меня разные были.
— Что тут происходит? Сдурели? — врач в голубом хлопковом костюме снимает маску и перчатки. Кидает в пластмассовую урну. — Хотите инфекцию подхватить в коридоре?
— Елена Сергеевна, не ругайте. Я врач. Всё под контролем.
— Кто родственником является девушки?
Мы одновременно говорим:
— Я.
— Так кто именно?
— Я! Рома Преображенский, коллега. Я лечащий врач этой девушки и ее опекун по совместительству.
— Тогда вы очень плохой врач-опекун. Для врача-психиатра это недопустимо — подвергать своего пациента таким эмоциональным потрясениям.
Врач? Психиатр? Я слушаю и отрицаю этот диалог.
— Это случайность.
— У девушки нейрокардиогенный обморок. Мы вкололи успокоительное, и она проспит до завтра. Когда она проснётся, пожалуйста, оградите ее от факторов, которые могут спровоцировать повтор. Устраните вазовагальные причины.
— В палату можно пройти к ней?
— Да! Но только тихо.
Врач удаляется, и я боюсь еще сильнее задать свой главный вопрос.
Мы проходим в палату. Я замираю на входе, не могу двинуться. С неё смыт макияж, снято громоздкое платье, и это пафос и гордость улетучились с ними. Переодета в хлопковую сорочку и спокойно спит. Она похожа на маленького ребенка. Полудруг проходит ближе, рассматривает карту. Поправляет одеяло. Крутит колесико на капельнице, щелчком сбивает висящую в катетере каплю.
— Ты ее врач? Что с ней? Чем она заболела? Только хватит говорить этими сраными загадками.
— Она психически неуравновешена. Это последствия того, что она перенесла. Благодаря твоей обширной любви.
Как бы меня ни раздражало это осуждение в его голосе, продолжаю:
— Когда она приехала назад?
— Приехала? — кидает вопросительный взгляд. — Она и не уезжала. Она всегда была перед твоим носом. Разве ты не знал? Такой властный, богатый, с кучей возможностей, и не знал?!
— Это просто невозможно. Невозможно. Врёшь.
— Зачем мне это делать?
— Я каждый день наблюдал за ней! Каждый гребаный день я делал всё, чтоб она была в безопасности. Это… Это немыслимо.
— Значит, ты сделал недостаточно, — складывает руки у себя на груди. — Твой план провалился, не начавшись. С самого начала не воплотился в жизнь. Как бы это сказать мягко… лоханулся. Так сойдёт? Не ищи виноватых. Во всём, что произошло с нашей Кнопкой, виноват только ты.
Опираюсь на стол с лекарствами, и на шею закидывается петля, ее затягивают сотни рук, сейчас сойду с ума от этих фраз. «Не уезжала». «Она была здесь». Вопросы, гудевшие в голове, становятся на свои места. Мне плакать или оплакивать наши жизни?! Не могу сделать вдох. Кислород будто закончился, и я вдыхаю углекислый газ. В области сердца нарастает шар, который давит грудную клетку. Опускаю голову вниз и сгибаюсь под тяжестью осознания другого исхода. Воспоминания о том дне как снежный ком. И снова боль пронзает моё тело, и страх от того, что я натворил, окутывает меня. Слова, сказанные ей. Их не прощают. Я думал, что умер в тот день и больше не заболит, но мне больно, и боль рвется наружу, и наркоз мне не поможет. Тяжело дышу.
Рука ложится на моё плечо.
— Тебе больно? Это ложные чувства. Что ты можешь знать о боли? Посмотри еще раз на нее, это всё сделал с ней ты. Не понимаю, за что она так любит тебя до сих пор! Зовет! Кричит по ночам! Но это не всё, Ияр, у меня еще есть для тебя малюсенький секрет. Алекс, конечно, думает, что ты в курсе, но я уже давно понял, что нет.