К обеду оживление стихло. Выжившие рассредоточились по пляжу и упрямо смотрели в море, но больше не обменивались поздравлениями. К вечеру, вымотанные слишком уж яркой вспышкой надежды, начали украдкой собирать поспешно выброшенные халаты. На море они поглядывали без прежнего воодушевления, а к закату собрались у сигнального костровища.
Первая экспедиция возвратилась к обеду следующего дня. Выйдя к костровищу, они уселись напротив группы встречавших и долго не решались заговорить. Возможно, предпочли бы для начала отдохнуть, однако Михаил Аркадьевич заставил их рассказать об увиденном.
Выяснилось, что первая экспедиция без труда прошла по тропинке, намеченной дочерью Самоедова, и выбралась на пограничную гряду, отрезавшую бухту Спасения от прочего острова. Гряда, в сущности, была оконечностью юго-восточного отрога, приставленного к единому островному хребту. Одна из столовых вершин хребта вздымалась километрах в восьми на северо-западе. Впереди лежал гористый склон, поросший тёмно-зелёной растительностью, до того густой, что в её переплетении не удавалось рассмотреть ни прогалин, ни речного русла. Габриэль подметил, что низкие облака на северо-востоке подсвечены зеленоватыми бликами – отражённым от мелководья солнечным светом. Идти туда не было смысла, путники вновь уткнулись бы в морской берег, и они пошли на юго-запад, обходя заросшие лощины и предпочитая двигаться по низинным выступам мелких отрогов.
За экспедицией увязался пёс Стинки. Кличку ему дал Тёрнер. Мактангол понадеялся, что пёс выведет всех к какому-нибудь поселению, однако вскоре Стинки исчез, и проследить за ним никто не успел.
Шли тихо, без лишних разговоров. Опасались встретить беглеца Мануэля. Всем запомнились слова Самоедова:
Перевалив холм, экспедиция добралась до зловонной долины, которую дочь Самоедова назвала Гиблой. Долина началась разливом выходившей из неё реки и была отдана мангровому лесу.
Путники, едва ступив на его порог, увязли в топком иле, но настойчиво шли вперёд, надеялись продвинуться вдоль русла к столовой вершине. Под ногами булькала красноватая жижа. Потревоженная, она испускала гнилостное зловоние. Стоячие озёрца кишели москитами, они беззвучным облаком опускались на людей и заставляли их истово хлестать себя стеблями сорванной травы.
Чем выше поднимались путники, тем сложнее давался каждый новый шаг. Они перепачкались и выдохлись, вынужденные перебираться через туго сплетённую сеть мангровых корней. От влажного воздуха и общей затхлости кружилась голова. Кожистые, покрытые соляным налётом листья мангров липли к телу, с ветвей падали чёрные пиявки. Птицы брезговали пологом Гиблой долины, их не прельщало даже обилие крупных насекомых. Единственными звуками, наполнявшими округу, стали чавканье ила и шлепки по искусанной москитами коже.
Первой, доведённая до слёз, не выдержала Клэр. Нащупав за ухом очередной бугорок присосавшейся пиявки, она заявила, что возвращается к берегу. Следом сдались Габриэль и Маурисио. Наконец Мактангол признал, что подняться по болотистой реке к столовой вершине невозможно. Проще уж напрямую карабкаться по скалам южного отрога. Мактангол стоял на месте, всматривался в завесу узловатых корней – они свешивались из не успевших опасть плодов и деревянистыми щупальцами утыкались глубоко в ил, – затем побрёл обратно.
Вернувшись к устью реки, экспедиция попыталась пройти вдоль берега на север, но там уткнулась в простиравшийся на добрые три-четыре километра гребенчатый откос, целиком заваленный базальтовыми глыбами. Маурисио заявил Мактанголу, что лучше повеситься на ближайшем суку, чем продолжать путь по скользким камням. Участники экспедиции его поддержали, и только Рита задорно перебиралась с одной глыбы на другую – выискивала проходы между зубцами гигантской гребёнки. Её живость никого не впечатлила, ведь дочь Самоедова единственная отказалась продираться по руслу Гиблой реки, будто наперёд знала ошибочность выбранного направления.
Путники повернули назад. Перебрались через южные накаты главного отрога и задержались на ночёвку. Пополнили запасы пресной воды – набрали её в захваченный из лагеря гермомешок, однако к ужину раздобыть ничего не сумели. Наутро они едва плелись, выискивая проторённую тропку от бухты Спасения и с трудом находя собственные следы. К сигнальному костровищу спустились грязные, со слипшимися от ила волосами. Ответив на докучные вопросы Самоедова и Тёрнера, ломанулись к пляжу – отмокать в морской воде и пить подготовленные для них кокосы.
