Натяжение у корней волос чуть ослабевает — то ли человек, что стоит сзади, устал их держать, то ли специально ослабил хватку, позволяя жертве насладиться действиями своего коллеги. Тот уже втаптывает воротничок в землю и вновь тянется ножом к шее пленника. Вслед за колораткой в грязь летит и распятие. Некоторое время серебряный крест на разорванной цепочке просто лежит в траве. Шнайдер смотрит на Иисуса, а Иисус смотрит на Луну. Но лунный лик вновь исчезает за тенью — экзекутор склоняется над пленником, заглядывая в его глаза.
— Нет бога кроме Аллаха.
Человек с ножом делает полшага в сторону, а Шнайдер вновь обращает взор к Иисусу, беспомощно раскинувшему прибитые к кресту ладони. Следом в Иисуса летит плевок. Рельефная фигура измученного Спасителя обтекает, медленно и густо, и так же медленно Шнайдер приходит в себя. Когда за плевком на Христа обрушились и комья грязи, щедро выковырнутые из земли носком чужого ботинка, Шнайдер уже в себе. Дёрнувшись вперёд, он рискует оставить свои волосы в руке агрессора, но вместо этого вырывает из его груди вопль — натянутые пряди так сильно врезались в его ладонь, что от боли он был вынужден разжать кулак. Дёрнувшись ещё раз, Кристоф освобождает и свои запястья. Почти твёрдо он поднимается на ноги… Как учила его сестра: “Если бьют — бей в ответ”. Лишь теория — ни в школе, ни тем более в семинарии его никто не обижал. Драться Кристофу доселе не доводилось. “А если бьют Христа — убивай”, — проносится в голове, хотя подобному его не учили ни дома, ни в школе, ни в семинарии. Не отдавая себе отчёта в том, что делает, отец Кристоф со всей силой, на которую только способен, лупит в живот человека с ножом, а потом ещё и ещё. Злодей опускается на землю, сворачиваясь креветкой, и протяжно ревёт. Нож тоже падает, отлетая в сторону. Шнайдеру бы поднять клинок и бежать — в деревню, в любой дом, к своим, — вместо этого он вновь опускается на колени, на этот раз по своей воле, и замазанными в крови пальцами тянется к погребённому в мерзкой грязи распятию. Толчок в спину заставляет его рухнуть на живот — распятие оказывается прямо у него под носом, и это не фигура речи — это предвестие расправы. Тот, что ещё недавно наматывал на кулак его кудри, сейчас же пинает ногами его спину. Решив, что этого недостаточно, преступник оставляет окончательно потерявшего способность понимать происходящее священника лежать на земле, а сам наклоняется, чтобы поднять нож…
Звучит выстрел, и тут же на Шнайдера что-то падает. Что-то тяжёлое и горячее. Погребённый под чужим телом, Кристоф задыхается — он и после удара в грудину ещё не вполне оправился…
— Вставайте, отец, не время разлёживаться. Враг у ворот.
Шнайдер не видит того, кто говорит, но узнаёт его голос.
— Гюнтер… Что… Мой Иисус!
Гюнтер не сразу понимает, что отец Кристоф имеет в виду вовсе не абстрактного Иисуса, а самого настоящего — серебряного. Но склонившись над разбитым лицом настоятеля, он замечает и распятие. Выудив его из грязи, он тщательно вытирает крест о свою штанину, кладёт его в карман, а затем протягивает Шнайдеру свободную руку. Второй рукой он сжимает охотничью двустволку. Вытащив священника из-под тела чужака, трактирщик достаёт распятие и вешает его на шею полуживому Шнайдеру, скрепляя концы цепи крепким узлом.
— Вот так-то лучше. Охотнику — ружьё, священнику — распятье. Каждому нужно оружие.
— Гюнтер, Вы… Вы убили его? — Шнайдер пятится назад, спотыкаясь о тело хулигана, чьего лица он так и не рассмотрел.
— Нет ещё, извините.
В два шага Гюнтер оказывается у раненого в спину и выпускает вторую пулю ему прямо в затылок. Неспешно перезарядив двустволку, он уже шагает к владельцу ножа, потерявшему от страха способность бежать и ныне лишь пытающемуся пятиться. Наставив дуло тому прямо в лоб, он отправляет его вслед за товарищем.
Дальше Шнайдер ничего не помнит. Крепко сжимая в кулаке висящее на шее распятие, он только шепчет: “Господи, пусть я проснусь, Господи, пусть я проснусь, Господи…”
***
