Пауль встречать друга на порог не вышел — он ждал дорогого гостя в доме, оставив входную дверь незапертой. Поприветствовав друг друга добрым христосованием, они усаживаются за стол: Пауль — радушный хозяин. Он приготовил жаркое с картошкой и капустой, напёк блинчиков, а самое главное — запасся кагором. Как уютно в его доме — чуть тесновато, и кажется даже, что скромное пространство чересчур захламлено, но Кристоф знает, что в нагромождениях этих нет ни одной лишней вещи. За это Пауля и любят — для этого светлого человека не существует мелочей: он каждого выслушает и к каждому найдёт подход — в приходе его боготворят; а любая, даже самая нелепая вещичка в его доме — это память о чём-то пусть и незначительном, но важном. Ещё в семинарии, когда они делили комнату в общежитии, Кристоф обратил внимание, что Пауль не выбрасывает использованные билеты в кино, старые фотографии, дешёвые сувенирчики — всё это он аккуратно складывает в коробки. За годы учёбы число коробок неминуемо росло, а после распределения все они переехали вслед за хозяином на новое место, и число их расти не перестало. Единственное, о чём Шнайдер не догадывается — это о том, что в своей спальне под кроватью Пауль держит большую картонную коробку с аккуратно выведенной маркером на крышке именем: Кристоф. Да, о самом дорогом, что есть в коллекции Пауля, Шнайдер не догадывается.
За степенными беседами время летит так стремительно, и вот уж день близится к закату, и оба сыты, расслаблены и уже порядком пьяны. Пьяны каждый в своей манере — Шнайдер теряет бдительность, а Пауль, напротив, становится ещё более внимательным, чем обычно. Он знает, как на друга действует вино — оно развязывает ему язык, заставляя произносить самые несуразные вещи, в основном — о службе. Что у трезвого на уме… А у Шнайдера кроме службы, кажется, вообще на уме никогда ничего не бывает, так что обычно все его хмельные разглагольствования не особо-то и интересны, но не сегодня. Пауль наблюдает за другом, вальяжно развалившимся на неудобном деревянном стуле, насколько это вообще возможно с его-то ростом и этими его феноменальными конечностями, наблюдает его расслабленную позу и светлое лицо, он, как всегда, готов слушать его бредни, пусть и несуразные — лишь бы говорил. Просто слушать его, принимая в себя его голос — уже радость. Поэтому внезапный вопрос, совсем не вписывающийся в привычные шаблоны их общения, становится для Ландерса чем-то вроде ушата холодной воды:
— Скажи, Пауль, — Шнайдер заговорщически склоняется над столом — он бы склонился над ухом товарища, но между ними проклятый стол. — Скажи, а ты… — Его щёки наливаются краской, и дело даже не в вине, разогревающем кровь. — Расскажи о грехе рукоблудия. Ты это делаешь?
Последнее слово, произнесённое низким хриплым полушёпотом, заставляет Ландерса чуть ли не подпрыгнуть на стуле. Конечно, Шнайдер знает, что он пришёл в семинарию уже далеко не невинным — он сам рассказывал ему о своих похождениях в старших классах, в общих чертах конечно, дабы не упасть совсем уж низко в его глазах. Известно Шнайдеру и о его похождениях в годы учёбы в семинарии — уж сколько раз пытался он, Ландерс, склонить друга присоединиться к нему в этих весёлых загулах, но всё тщетно. Приняв сан, этой темы они никогда больше не касались — Шнайдер навсегда усвоил, что друг его — не святой вовсе, но чище и светлее иного святого. А вот пьяные разговорчики про онанизм — это что-то совсем новое…
— Конечно, Шнай, а ты что ли — нет? — Ландерс в миг придаёт лицу его обычное спокойно-игривое выражение, и в тот же момент ловит на лице собеседника выражение иное — полной растерянности и… стыда что ли? — Что — нет?! Хочешь, я тебя научу? Иди сюда!
Ландерс складывает ладонь в жесте “виктори”, опускает подушечки указательного и среднего пальца на поверхность стола и “шагает” ими, подбираясь к человеку, сидящему напротив, всё ближе и ближе. Шнайдер в испуге отпрядывает, будто перед ним не рука старинного друга, а щупальце какой-то неведомой нечисти, вроде тех, что вылезают из слива ванной в японских ужастиках.
— Что, повёлся, дурачок? Какой же ты у меня наивный, — Ландерс заходится почти искренним смехом, и смех этот успокаивает Кристофа, возвращая в привычную атмосферу добрых дружеских поседелок.
— Опять ты шутишь, Пауль, — смущённо улыбаясь, проговаривает тот. — Тебе лишь бы пошутить. А я вообще-то просто так спросил.
— Просто так? Ну тогда ладно. А то, если что… Ну ты же в курсе, что на Светлой седмице все грехи прощаются? Может быть, воспользуемся моментом?
Ландерс вдруг стирает улыбку с лица, картинно подёргивает бровями, глядя другу строго в глаза, и повторяет фокус с шагающими через стол пальцами. Шнайдер снова меняется в лице и снова отпрядывает.
— Второй раз повёлся? Ну ты даёшь! Глупый, глупый Шнай!
Снова заливистый смех, снова шутка.
