– Помните, я вам про отца своего рассказывал? Так вот после того случая, твёрдо решил, что теперь в семье главный – я. И должен отвечать за себя и за сестру сам. Она была младше меня на два года. И… И она единственный человек, как мне тогда казалось, любил меня. Мама была занята непонятными отношениями, бабушка – огородом и утешением мамы, а мы постоянно были вместе. Все во дворе знали, что лично мне можно говорить всё что угодно, но если оскорбить сестру, из меня вылезал демон.
Восемьдесят восьмой год. К нам во двор начали возвращаться ребята из Афгана. Бойцы… Молодые пацаны, которые видели многое чего. И вот мы молодые на лавочке сидим и слушаем их истории. И как-то этот боец достаёт какой-то комок. Что-то мешает с табаком. И это что-то уже идёт по кругу, как трубка мира, со словами «это помогало не сойти с ума». И через какое-то время на душе так легко становилось, и ты ржёшь всю ночь напролёт над чем-то очень смешным и очень дорогим.
– План?
– Он самый. Эти ребята привезли мину замедленного действия. Родители занимались выживанием, а детишки начали эксперименты с афганским успокоительным. Через полгода весь двор курил. Некоторым было мало. Появилась ханка.
– Это что-то из опиумной группы.
– Мы не разбирались. В подвалах стали находить друзей с передозом и копчеными ложками. Похороны в нашем дворе стали обычным делом.
– А сестра вместе с вами тусовалась?
– Нет, Маша сидела дома. Она рвалась. Я был против. «Вечером на лавочки у нас, танцы-шмансы, песни просто класс. Снова целоваться до утра мальчики хотят, девочкам – нельзя».
– Да, помню.
– Был у меня дружок Серега. Девчонкам нравится. И вот как-то мы с ним курим, а он такой: «Симпотная у тебя сестра. Хочу её на свидание пригласить…». Ну, я ему жестко ответил: «Убью. Сука». И я не шутил. Мы сцепились. Нас разняли.
Я перестал с ним общаться. Как-то прихожу домой вечером, а бабушка говорит: «У Маши гости…». Захожу, вижу – он. Закипаю. Маша молча наблюдает. Потом выводит меня в коридор, и как она умела, начинает успокаивать. «Ты же хочешь, чтобы я счастливая была. Мне он нравится. Я ему тоже. Со мной всё будет хорошо. Ты всегда рядом, братик мой любимый!», – говорит.
Почкин замолчал. Сделал глубокий вдох и продолжил:
– Я отступил. Хотя я же его знал! Надо было…
– Стоп. Это уже было. Не корите себя. Что дальше?
– Что дальше… Захожу я как-то на кухню. А Маша ест хлеб. Без ничего. Без масла, без варенья. Откусывает большие куски. А у самой – глаза стеклянные, и смеётся. Ну, я все понял. Говорю, зачем? Она типа, ну мы с Сергеем побаловались. Я нож беру и в дверь. Она кинулась на меня. Схватила, маму позвала. Короче, успокоили.
Наутро я ей говорю: «Маша, эта херь опасная. Столько полегло…». Она кивает, только Сергея не трогай. И в тот момент, решил ей пример, что ли показать. Перестал во дворе тусить. Курить бросил. Я тогда на втором курсе учился. За учёбу взялся. С дискотеками завязал. И постоянно рядом с ней.
Она тоскует. По нему. Понимаю чувства. Но оберегаю. Пару раз с подружками встретиться отпускаю. А тут бабушка её сумку стирать собралась и находит шприц…
Ну, думаю, убью его суку, теперь точно. Маша на дверь кидается. Я её в сторону. Взял молоток. Глаза кровью налились. Пошёл к нему домой. Но не заметил, как Маша в слезах мне что-то в карман джинсов засунула.
Подхожу к подъезду. А там меня менты принимают. В кармане пару грамм. Закрывают. Отец вмешивается. И я на Кавказе – миротворцем. Забавно… Меня сдала родная сестра.
– Вас спасла родная сестра.
– Не понял?
– Всё вы поняли. Что сейчас с ней?
– Не знаю. Вроде как Серый завязал, на бухгалтера выучился, а Маша на почте стала работать. Собирались пожениться. Но мне все равно. Они для меня все умерли.
– И мама? И бабушка?
– Все.
– Мне кажется, вам надо ей позвонить. Так же нельзя.
– Можно. Док вам пора.
В начале мая Почкина выписали. Медикаменты и доктор сделали свое дело. Мысли Почкина прояснились: пожалуй, впервые в его жизни, он знал, что будет дальше. Он хотел встретиться с семьей. Телефона мамы и сёстры и него не было. На «Одноклассниках» он нашёл дальних родственников, попросил, чтобы они передали его контакт матери. И еще он хотел заниматься тем, что у него получалось лучше всего – делать женщин счастливыми.
Но для начала нужно было объяснить всё Елене. Сразу после больницы он направился к ней.
Возле коттеджа стоял грязный Гелендваген с дипломатическими номерами. Почкин зашёл в холл. У двери стоял мужчина восточной наружности со шрамом на лице и кобурой под мышкой. Он обыскал Почкина, и молча, одним движением головы, приказал двигаться в сторону кухни-гостиной. За круглым столом сидели трое: Елена, Геннадий Харитонович и Каздбич. Рядом с Каздбичем лежал пистолет и откупоренная бутылка виски.
Каздбич осклабился:
– О, мой друг пришёл. А мы тебя тут все ждём. Присаживайся, дорогой.
У Елены и Геннадия Харитоновича были напряженные лица. Каздбич продолжал.