Она хорошо держится, докладывают ему. Лучше, чем можно было ожидать от женщины или даже от мужчины: ей клали на лицо мокрые полотенца и лили воду, пока она не начинала задыхаться. Все, что можно причинить человеческому существу, не оставив следов физического воздействия, то есть пыток, она выдержала: она лишь кричала от боли и отчаянно билась в конвульсиях, находясь на грани удушения. И так каждый раз, часами – и ничего. Совсем ничего.
– Эта баба с железными яйцами, комиссар, – сделал вывод Ассан Писарро. – Клянусь, это так и никак иначе.
Разумеется, есть и другие методы. Или могли быть. Эффективные способы, которые заставили бы ее признаться во всем, даже в том, что ей никогда и не снилось. Но для этого нужно время и возможности, которыми Кампелло не располагает. Не говоря уже о том, что испанскому консулу стало что-то известно, – обратиться к доктору Сокасу было ошибкой; начались телефонные звонки и попытки договориться. Даже в разгар войны все имеет свои границы. Хотя, как ни крути, несмотря на провал, полицейский не так уж сожалеет о том, что не переступил черту. Что-то в Елене Арбуэс восхищает его и вынуждает, несмотря на неприятный осадок, относиться к ней по-другому, нежели к обычному преступнику или врагу. Может, из-за того, что ему о ней говорили, или того, что подсказывает ему собственная интуиция: между ней и одним из итальянцев существуют особенные отношения. И речь не о простой симпатии, общих идеях, деньгах – или не только о них.
Все эти соображения подсказывают ему заключительный план: последний патрон, который комиссар хранит в почти пустом барабане револьвера. Выстрел наугад. Поэтому он сидит в предбаннике и ждет, когда приведут Елену Арбуэс, надеясь, что она прибудет раньше, чем отсюда увезут итальянцев. А последнее произойдет с минуты на минуту – так он думает, беспокойно поглядывая на часы. Капитан «Найроби» уже ушел; у входа в контору стоит военный фургон для перевозки пленных.
Услышав шаги, он поворачивает голову. По коридору идут Ройс Тодд и Уилл Моксон.
– Закончили, – говорит Моксон. – Их сейчас увезут.
Кампелло встает. Оба моряка измучены не меньше его.
– Мы думали, ты с этим тоже закончил, – замечает Тодд.
– Необходима очная ставка.
Оба смотрят на него удивленно.
– Этот товар уже продан, парень, – объясняет Моксон. – Военнопленных хранит Женевская конвенция. Или, лучше сказать, с этого момента они неприкасаемы: сначала Уиндмилл-Хилл, а потом, с первым же конвоем, на юг Африки или на восток Средиземноморья, дорога одна – в лагерь военнопленных… Эта морская история закончилась, ждем следующую.
– Они что-нибудь сказали за последние часы?
– Ни одного слова, будь они прокляты.
Кампелло указывает на дверь, куда вышел капитан «Найроби». Затем, сложив четыре пальца в виде нашивок капитана первого ранга, прикладывает ладонь к плечу.
– Даже ему?
Моксон кривится в презрительной гримасе:
– Даже ему… Он вообще готов был с ними целоваться. Ну, знаешь, игры в героев. Рыцарский устав и прочее дерьмо.
– Приходится отступать перед очевидностью.
– Да. Приходится.
Тодд смотрит на полицейского с любопытством:
– О какой очной ставке ты говорил, Гарри?
– О короткой очной ставке, если успеем. Я приказал привести женщину.
– Подозреваемую?
– Ее самую.
– И чего ты хочешь добиться?
– Пока не знаю… Может, и ничего, но я ничего и не теряю, убедившись.
– В чем?
– Тоже пока не знаю.
– Черт знает что. Какой-то цирк ненормальных.
Все трое смотрят на дверь. Елена Арбуэс появляется на пороге, Ассан Писарро поддерживает ее за локоть.
– Она цела и невредима, как я посмотрю.
– А ты чего ожидал?.. Фингала под глазом? Или без ногтей?
– Не знаю, парень. Это же ты полицейский.
Кампелло подходит к женщине. Голова у нее всклокочена, волосы спутанные и грязные, глаза, мутные и не накрашенные, под опухшими веками, как будто смотрят, но не видят, взгляд не то опустошенный, не то безразличный. Кожа очень бледная – восковая. На ней запахнутый плащ, который она стискивает на груди рукой, и передвигается она с трудом, неверными шагами.
– Сожалею… – начинает Кампелло и умолкает, потому что не знает, как продолжить.
Она глядит на него, – лучше сказать, проходит вечность, прежде чем она его видит; она переводит взгляд на его лицо и, кажется, смотрит из бездонной пустоты, словно ей стоит огромного усилия его узнать.
– Поверьте, я сожалею, – наконец произносит он.
Никакого ответа, ни малейшего отклика. Полицейский отстраняет Писарро и осторожно берет ее под руку, чувствуя, какая она легкая и хрупкая. Он снова собирается заговорить, сказать ей, зачем ее ждал, зачем ее сюда привели, но тут дверь открывается, слышатся шаги, и появляются оба итальянца в сопровождении Кёркинтиллоха и четверых морских пехотинцев. Теперь пленники обуты в британские армейские ботинки и одеты в чистые рубашки и брюки цвета хаки. Они идут друг за другом, на руках нет ни наручников, ни жгутов, у обоих с флангов по охраннику, а капитан военно-морской разведки шествует впереди. Их сейчас увезут, думает сраженный полицейский. Слишком рано для них, слишком поздно для него.
