– Ну до чего ты любишь изображать циника, – с упреком говорит Назарет.
Архивариус довольно смеется и опустошает рюмку.
– Значит, для тебя любовь – всего лишь обман, так? – настаивает библиотекарша. – Эгоизм и притворство.
– Социальный трофей и предмет удовлетворения. Греческие
Назарет и Сокас смотрят на Елену, им обоим не по себе. Надо всеми снова витает призрак Масалькивира, но Елена невозмутима.
– Или больше никого, – мягко дополняет она.
– Значит, вы все отрицаете вечную любовь? – спрашивает Назарет.
Альхараке разводит руками – мол, для него ответ очевиден.
– Любовь как сердце, пронзенное стрелой, – это просто шутка. Изобретение романтиков. Которое давно устарело.
– Бывает, что любовь длится долго, Пепе.
– Если речь идет о чувствах и в такой ситуации, как ты говоришь, тогда нужны другие слова: дружба, привязанность, душевный покой, привычка… Но страстная любовь на всю жизнь, под звон колоколов и пение птичек, толкающая на жертвенное самоотречение, – сегодня это годится только для поэтов и писателей, которых продают в киосках на железнодорожных станциях.
– Вполне достойное место, – протестует Сокас, задетый за живое. – Станционные киоски – маленькие храмы народной культуры путешествий.
– Хотите сказать, в наше время нет места героической любви? – не отстает Назарет. – Нет места для тревожного ожидания, пьянящих объятий, тоски в разлуке?
Она говорит так, словно хочет сохранить хотя бы крупицу надежды; однако архивариус непоколебим.
– Ничего такого, – безжалостно отвечает он. – Мадам Бовари, Анна Каренина, Анита Осорес[23] – ото всех несет нафталином. Героини прошлого сегодня похожи на несчастных идиоток… Не говоря уже о юном Вертере и компании.
Назарет не выглядит побежденной. Возможно, жизнь старой девы воспитала в ней иммунитет к унынию: мечты, посыпанные пеплом, все еще живы и сохраняются благодаря одиночеству и чтению, словно засушенные лепестки среди книжных страниц.
– И в наше время есть сотни известных случаев почти героической любви, – живо возражает она. – Альфонсо Двенадцатый и Мерседес, Виктория и Альберт, принц Эдуард и Уоллис Симпсон…[24]
Альхараке насмешливо улыбается:
– Гонсалес и Биасс, Хоселито и Бельмонте, Кинтеро, Леон и Кирога[25]…
– Прекрати, прошу тебя. Ты и правда невыносим.
Альхараке смотрит на Елену пристально и с вызовом:
– А ты что думаешь?
Елена не торопится с ответом. Все, что она слышит, вызывает у нее живой отклик. Она сравнивает свои ощущения – те, что были в прошлом, с теми, которые есть сейчас.
– Бывает любовь, похожая на приключение, – наконец говорит она.
– Приключение? – удивляется Альхараке. – Любопытно.
– Мы ждем развития этой мысли, – вмешивается Сокас заинтересованно. – Я полагаю, ты имеешь в виду приключение не как интрижку, да?.. Не как легкомысленный эпизод.
Она задумывается. Прежде она никогда не ставила вопрос так, и сейчас ответ медленно складывается в ее сознании. Почти что слышно, как она подгоняет друг к другу детали. В легкой растерянности она обводит собеседников взглядом. Произнести это вслух не так-то просто.
– Бывают случаи, – осторожно пытается объяснить она, – когда мы ищем человека, которого можно полюбить, а бывает, мы встречаем его, хотя совсем и не искали…
Она умолкает, пытаясь привести мысли в порядок. И обдумать то, что начинает открывать в себе. Остальные сосредоточенно ждут.
– И? – не выдерживает Назарет.
– И когда такой человек появляется, возможно, мы любим в нем себя.
Библиотекарша не скрывает разочарования:
– Ты про эгоистичную любовь, вот оно что. Какая банальность. Получается, что Пепе прав.
– Нет… Я говорю о чем-то более сильном. Более сложном. Мы влюбляемся в образ любви, который у нас в голове, проецируя на него прочитанные книги, увиденные фильмы. А также наши мечты, желания, печали и радости…
Она снова умолкает. В гаснущих лучах закатного солнца ее лицо кажется суровым. Как все запутано, думает она, вздрагивая. И так прозрачно-ясно.
– Любые вызовы судьбы, – договаривает она. – И роковое возмездие.
Ни одна машина не проехала по дороге с тех пор, как Елена вышла из города, и ничто не нарушает тишину уходящего дня. Елена шагает рядом со своим велосипедом, вдыхая солоноватый воздух, который пахнет засохшими свалявшимися водорослями, объедками пищи и грязным песком. Сумерки накрывают красноватый полумесяц бухты, в котором отражается небо. Ни зыби на море, ни ветерка: близкая вода с пятнами нефти совершенно спокойна. На фоне закатного солнца видно, как последние чайки планируют среди кораблей, стоящих на якоре, носами в разные стороны. Покрытый смолой пеликан погибает на берегу, бьет крыльями в агонии.
