Федор Дмитриевич Крюков родился 2 (14) февраля 1870 года в станице Глазуновской Усть-Медведицкого округа Области Войска Донского в казацкой семье.В 1892 г. окончил Петербургский историко-филологический институт, преподавал в гимназиях Орла и Нижнего Новгорода. Статский советник.Начал печататься в начале 1890-х «Северном Вестнике», долгие годы был членом редколлегии «Русского Богатства» (журнал В.Г. Короленко). Выпустил сборники: «Казацкие мотивы. Очерки и рассказы» (СПб., 1907), «Рассказы» (СПб., 1910).Его прозу ценили Горький и Короленко, его при жизни называли «Гомером казачества».В 1906 г. избран в Первую Государственную думу от донского казачества, был близок к фракции трудовиков. За подписание Выборгского воззвания отбывал тюремное заключение в «Крестах» (1909).На фронтах Первой мировой войны был санитаром отряда Государственной Думы и фронтовым корреспондентом.В 1917 вернулся на Дон, избран секретарем Войскового Круга (Донского парламента). Один из идеологов Белого движения. Редактор правительственного печатного органа «Донские Ведомости». По официальной, но ничем не подтвержденной версии, весной 1920 умер от тифа в одной из кубанских станиц во время отступления белых к Новороссийску, по другой, также неподтвержденной, схвачен и расстрелян красными.С начала 1910-х работал над романом о казачьей жизни. На сегодняшний день выявлено несколько сотен параллелей прозы Крюкова с «Тихим Доном» Шолохова. См. об этом подробнее:
— Это вот у нас — итальянец…
Есаул с легкой усмешкой кивнул подбородком в сторону плотного казака с голо-остриженной головой клином. «Итальянец» стоял, как полагается по команде «смирно»: руки по швам, и узкими степными глазами «ел» начальника.
Сухощавое бронзовое лицо его, с широкими скулами, редкая русая бородка кучкой, жидкие усы вниз, маленькие степные глазки, зоркие и простодушные, — все было скорее признаком отдаленного монгольского корня, чем намеком на потомство от римлян. И от здоровенной груди, широко развернутых бочковатых плеч, от всего склада крепкой фигуры, наконец, от лохматой коричневой папахи в руке веяло типично-казацким, степным, крепким, — таким, какого в старых нациях днем с огнем не найдешь. Почему же итальянец?
— В самом деле итальянец?
— Никак нет, вашсокобродь…
— Кто же? Станичник?
— Точно так: казак Ессентукской станицы Замчалов.
— Но почему итальянец?
— А это у нас вроде смеху… шутейно… прозвание такое дали…
Он бросил осторожный взгляд в сторону есаула, говорившего с подпрапорщиком, и понизил голос:
— Был я действительно как бы сказать невольником… то есть в плену… в Австрии, в городе З. И оттуда мог уходом уйтить в Италию… Ну, вот через это самое и пошел за итальянца…
Близкое присутствие начальства немножко стесняло Замчалова. Я, человек штатский, временно одетый в военную форму, не очень твердо знал правила военного кодекса, но чувствовал, что «итальянцу», как нижнему чину, так и полагается, — глядеть глазами в сторону начальника, наблюдать стойку, отвечать только на вопросы и не распространяться. Значит, по душам не разговоришься.
Отошел.
Немножко позже встретился он мне в еловой аллее старого панского парка, — шел с котелком картошки. Почтительно принимая от меня папиросу, он очень охотно вернулся к вопросу о своем итальянском прозвании.
— Это дело, если рассказывать, то целая библия! — говорил он, деликатно пряча в широкую темную горсть закуренную папиросу. — Я вам с самого начала доложу, вашсокобродь…
И начал рассказывать именно с начала, — с истории своего пленения. Не без горечи он вспоминал, как их, восьмерых казаков, увлекшихся поиском, в одном селении за Карпатами окружил гусарский эскадрон мадьяр. Двоим лишь удалось ускакать.
— Лошади были посвежей, — недавно пришли в добавки, — пояснил Замчалов. — А у нас лошаденки были худые. У меня, правда, маштак твердый, тело держал не плохо, ну, — чижол… Меня, во-первых, они и могли догнать.
— Сразу взяли?
— Никак нет, — я отбивался. В первый раз вдарил, — осечка… Ну, один-таки достал меня шашкой по руке, палец порезал, — шашки у них тупые. Я патрон выкинул, достал другой, вдарил, — ссадил его с коня. А ко-онь!.. — с восхищением протянул Замчалов, медленно покрутив головой. — Ухвати я тогда этого коня, — ушел бы! Ей-богу, ушел бы… Не успел: огарнули кругом[1], шашками по плечам лупят… Достать как следует не могли, оттого не поранили. Болеть после этого дюже болели плечи, а раны не оказалось…
— Ну, свалили они меня, на земи[2] еще били. Думал, конец, — живым не оставят… Нет, — повели в штаб. В штабе я спрашиваю у переводчика: ушли, мол, мои товарищи? Не знает. Уж после я услыхал: двое ушли, пятерых взяли. Стал просить, чтобы меня к ним отправили, — нет, не уважают. Посадили меня в вагон, повезли. Везли-везли… привезли в З.
Слегка отвернувшись в сторону, Замчалов раза два затянулся, выпустил дым вверх и продолжал:
— Первым долгом разузнаю у землячков: как, мол, крепко ли стерегут и в какую сторону Россия должна быть. «Стерегут, мол, так себе, — уйтить очень свободно, да куда сунешься-то? Горы кругом, скалы, щели… Угадай, какой щелью пойтить? А Россия, мол, далеко, — через всю австрийскую землю иттить. Слободнее же подержать стрелебию на Италию[3], а оттуда морями добираться до России»…
— Был у одного землячка плант… карта. Ну, я по карте не очень понятлив, а он — молоток! «Это вот, — говорит, — земля Италия, а это — Швейцария, а это — от З. железные дороги идут: в левую руку — на Италию, направо — в Швейцарию». Вот близу железной дороги и надо держаться, а то, мол, в этих горах и пропасть дешево стоит. Уходили, мол, тут человек несколько. Полазиют, полазиют в горах, — идут в селение: берите, мол, нас, мы — пленные. Ну, и назад. А тут их за наказание к столбу подвешивают, — за руки, за ноги, — висит, пока не посинеет. Посинеет, — тогда снимают… Тоже — не мед…
— Я говорю: не могу выносить неволи, а уж там — во что Бог ни хлыснет…[4] а уйтить уйду!.. Стал его склонять: он — по планту, а я к горам несколько привычен. Сомневается. «Пропадем, — говорит, — мы в этих шпилях. Опять же — зима. Февраля хоть месяца надо дождаться». Ладно, будь по-твоему: подожду до февраля месяца, только — твердое ли слово твое? — «Мое, — говорит, — слово — олово, — гнется, но не ломается»…[5]
Замчалов усмехнулся чуть заметно, сопнул носом. В глазах на мгновение вспыхнула веселая искорка и тотчас же погасла.
