— Альфредо говорит, что командование отряда узнало — уж не знаю как, — что, прежде чем умереть, комиссар мучился пятьдесят шесть минут. Его повесили лицом в сторону гор. Когда его поднимали, солнце едва начинало краснеть, а когда он скончался, оно только Что закатилось за вершины… Вот о чем рассказал мне Альфредо, когда мы виделись с ним в последний раз. Так что все случилось еще совсем недавно.
— Разве вы недавно виделись?
— С месяц назад. Помнишь, когда я в последний раз брал увольнительную? Вот тогда я с ним виделся. Мы встретились в Бонивелло, ровно на полпути между нашей зоной и зоной красных. Так никому не было обидно. Мы заказали обед в тамошней остерии и устроились за столиком у окна, чтобы следить за дорогой. И за обедом рассказывали друг другу о том, как нам живется: ему в Красной Звезде, а мне — у бадольянцев. Между прочим, я спросил его, не стал ли он коммунистом или не собирается ли стать, на что Альфредо ответил мне буквально такими словами…
— Ну, ну, интересно!
— Буквально вот что: «Я не коммунист и, наверно, им не буду. Но если кто-нибудь, даже ты, посмеет смеяться над моей Красной Звездой — я своими руками вырву у него из груди сердце».
— Это твой ребенок? — спросил солдат, вытянув указательный палец.
— Да, — сказал крестьянин.
— А эта — твоя жена? — спросил немец.
— Да, — сказал крестьянин.
Было лето.
— Я очень любить дети, — сказал солдат. Солнце палило пшеницу на полях и ели в лесах; оно палило крестьянские дома, затерявшиеся в горах Пистойи.
«Такого лета мы еще никогда не видели в своей жизни», — говорили старики.
— Я иметь дома много детей, — сказал солдат. В руках у него была камера от колеса его грузовика. Он зачищал резину куском наждачной бумаги. Лоб у него был весь в поту. Жаркое то было лето, лето 1944 года.
— Иметь жена, дом, — сказал солдат. И оскалил зубы в улыбке.
«Боже мой, — подумал крестьянин, — они и впрямь не такие, как все остальные люди, нет-нег». «Они и смеются-то даже как-то по-другому», — подумал он.
— Мне нравится дети, — сказал солдат, продолжая возиться с баллоном. Он пришел на гумно и сел под фиговое дерево. Он попросил ведро воды. И крестьянин принес ему воду, а потом встал на пороге дома. А позади него — женщина с ребенком на руках, чтобы поглядеть на этого солдата, чистившего наждаком камеру для своей машины.
Стояло лето. Жаркое лето — такое, какого никогда еще не бывало раньше. Лето 1944 года, которое мы уже не сможем позабыть. Земля на полях высохла и потрескалась, словно от внутреннего жара, а цикады на деревьях словно обезумели. Сверчки от жажды пели даже днем. Потому что то лето было жаркое и красное, точно политое кровью.
— Скоро я Германия, — сказал солдат, — Всё капут, и я Германия.
«Капут», — подумал крестьянин. И сказал жене:
— А ты иди в дом.
В те дни по шоссе, которое ведет в Модену, проходили длинные колонны грузовиков. И то и дело один из этих грузовиков останавливался, и белокурые немцы приходили и спрашивали, есть ли яйца, молоко или какая-нибудь другая еда.
— Ничего нет, — говорил крестьянин. И указывал на малыша на руках у жены.
Немцы ходили по гумну, переговариваясь между собой металлическими голосами. Они были опоясаны пулеметными лентами и носили их с удовольствием, словно женщина, идя на праздник — кружева.
— Американцы на Арно, — сказал немец. И вытер пот со лба. — Скоро все кончено, капут, — добавил он.
Теперь он размазывал мастику по серой резине камеры, а крестьянин смотрел на него, неподвижно застыв на пороге.
Солнце продолжало нещадно палить своими лучами поля пшеницы, и пшеница в то красное лето 1944 года была не желтой, а красной. В лесах вспыхивали ели, горели и раскиданные по склонам гор селения. Вниз, на равнину, спускались с гор мужчины и женщины, неся на плече весь свой дом. Дом, увязанный в черный узелок, болтающийся на конце палки.
— Я возвращаться Германия, — сказал немец, сидя в тени фигового дерева, — Война ничего хорошего.
Подумайте: мужчины и женщины спускались с гор, шли навстречу войскам союзников, и за спиной, привязанные к палке, несли свои жилища, все свое имущество и своих мертвых. И причиной тому было не солнце. А огнеметы специальных немецких команд. И крестьянин, который у дверной притолоки глядел, как немец чинит свой баллон, ждал со дня на день, что также и на его поле прилетит эта саранча, уничтожит урожай и разрушит его дом.
«Потому что это как град, — говорили, опустив глаза, старики. И добавляли: — Никогда еще не было такого лета, как нынешнее».
Немец поднял голову и, глядя на крестьянина, улыбнулся. Он сказал:
— Резина капут. А теперь ничего не капут. Все в порядке, — сказал он. — Я уезжать.
Крестьянин кивнул, как бы с ним соглашаясь.
