Так, Поджо, начав свою литературную деятельность с восхваления радостей свободной жизни, с возвеличения героизма мученика свободной мысли Иеронима Пражского, кончает ее осуждением даже великого государства, построенного на насилии и порабощении других народов.
Ожесточенным противником Поджо во второй половине его длинной жизни был также флорентиец по происхождению, хотя и родившийся в Анконской марке, Франческо Филельфо (1398–1481)[412]. Ученик одного из крупнейших гуманистических педагогов Гаспарино да Барцицца, он уже 20-летним юношей начинает преподавать красноречие в Падуе, Венеции и других городах. Обуреваемый честолюбием, желанием превзойти своих соперников-гуманистов, изучив греческий язык, становящийся модным на его родине, он в 1420 г. отправляется в Константинополь, учится там в течение 7 лет, женится на гречанке, приобретает не только обширные знания, но и внешне стремится походить на античного философа, отпускает длинную бороду, носит торжественные одежды, обретает надменные повадки.
Вернувшись на родину с большим запасом греческих рукописей и с еще большим запасом уверенности в своем неподражаемом величии, Филельфо начал преподавание греческого языка и греческих текстов с громадным, по его собственным словам, успехом. Преподает он сначала в Болонье, затем с 1429 г. во Флоренции, где, однако, не находит ни нужного тона, ни, главное, правильной ориентировки в сложной политической обстановке города. Примкнув к антимедичейской партии, гуманист во время торжества Альбицци изощряется в шельмовании членов семьи Медичи и поддерживающих ее гуманистов Поджо, Никколи, Марсуппини. Понятно, что, когда Козимо Медичи, которого Филельфо не без основания называл помесью лисицы и кровожадного тигра, вернулся из изгнания, ретивый гуманист должен был спастись бегством. «Иначе, — пишет он сам в одном из своих писем, — кончено было бы и с музами, и с Филельфо»[413].
После попытки найти надежное и выгодное убежище в ряде городов Филельфо оседает в Милане при дворе щедрых и не слишком вмешивающихся в идеологическую сферу Висконти. Здесь он занимает место официального главы всей духовной жизни государства, получает регулярное жалованье, живет в превосходном собственном доме, окруженный большим штатом слуг, выполняющих любую его прихоть. В Милане Филельфо прожил почти 50 лет, служа своим пером Филиппо Мария Висконти, эфемерной Амброзианской республике, Франческо Сфорца и его преемникам. При последних положение его резко ухудшилось, сократились подачки, упал авторитет, да и здоровье старика начало сдавать. Он пытался устроиться куда-нибудь в другое место, но уже вышел из моды и с трудом, отказавшись от своих старых антимедичейских позиций, получил в своей родной Флоренции место преподавателя греческого языка. Но преподавать он уже не смог и через несколько недель — 31 июля 1481 г. — умер.
В течение значительной части своей жизни Филельфо чувствует себя великим человеком, всезнающим и всемогущим, и ведет себя соответствующим образом. «Что может быть достойнее великого человека!», — восклицает он в одном из своих писем, несомненно имея в виду самого себя[414]. А в греческом письме к турецкому султану, с которым он переписывается как равный с равным, невзирая на разницу в положении и в религии, он прямо утверждает: «Я один из тех, которые красноречиво прославляют славные дела людей, делают бессмертными тех, кто по природе смертен»[415]. В одном из своих латинских стихотворений Филельфо ставит себя выше даже великих писателей древности— Вергилия и Цицерона, являвшихся для гуманистов непререкаемыми авторитетами:
Пользуясь свободным владением тремя литературными языками, легкостью, с которой ему даются, впрочем, весьма посредственные стихи, и особенно своей безграничной самоуверенностью, Филельфо употребляет свое перо в личных, корыстных целях, клянчит, выпрашивает, угрожает, требует и чаще всего добивается своего. Он торгует славой и бессмертием, за подачки обещая пышные посвящения своих стихов, упоминания в их тексте, а в случае отказа угрожая всяческими разоблачениями. Легкий привкус шантажа и литературного авантюризма имелся и в произведениях других, не столь честолюбивых гуманистов и обнаружился в их переписке и особенно в инвективах, но ни у кого он не был так ясно выражен, как у Филельфо, которого можно назвать первым журналистом того цинического типа, который так расцветет в буржуазном XIX в.
