Сидя в автобусе, везущем его из Рамат-Гана в Тель-Авив, Итамар Колер размышлял о том, с какой легкостью он нашел продюсера для своего фильма. Все произошло — не странно ли? — в результате случайной встречи, никак не связанной с беспрерывной суетой, заполнившей все два месяца его жизни в Израиле с того дня, когда он вернулся сюда. Как-то он встретил на улице Хаима Копица, своего друга детства. У того было несколько свободных минут — еще одна случайность, — и они вместе пошли выпить кофе. Итамар рассказал Хаиму, чем он занимался в последние годы, в том числе и про сценарий. Копиц настоял, чтобы Итамар оставил ему копию рукописи. «У меня есть связи», — сказал Хаим. С этого момента без всякого вмешательства Итамара в ход событий (он даже не надеялся когда-либо еще раз увидеть эту самую копию) сценарий начал прокладывать себе дорогу, переходя от одной ключевой фигуры к другой. От Копица, который даже не открыл его, сценарий с теплой рекомендацией перешел к Гофману. Тот пребывал в очередной депрессии. Он запустил свою бороду до дикого состояния и уже несколько недель не видел даже газет. Так что он не стал читать сценария Итамара, а переправил его со столь же лестной рецензией в адрес Бен-Цви. А уж Бен-Цви… Не каждый день он получал что-либо с такой оценкой Гофмана. «Наверняка что-то есть в этом сценарии», — сказал себе Бен-Цви и засунул его в папку, предназначенную для передачи Каманскому, с которым у него в этот день была назначена встреча.
Каманский — человек с размахом, человек действия. Странный короткий заголовок сценария «Lieder»[1] возбудил его любопытство, и он решил передать эту пачку листов своему тайному референту, ешиботнику Элимелеху Пундику. Тот сделал свою работу без лишней задержки, то есть прочел немножко из начала, немножко из середины, немножко из конца. Меньше чем через неделю Каманский получил от Пундика резюме на двух страницах — так это было заведено у них — с положительной рекомендацией. Итамар ничего об этом не знал. И поскольку в детстве он не относился к Копицу серьезно, тем удивительнее для него оказалось, что однажды утром через посыльного он получил четкое и недвусмысленное обещание Каманского финансировать фильм.
На улице Яркон Итамар вышел из автобуса. В его распоряжении был еще час до встречи с Каманским. Он уселся на скамейке на набережной и стал смотреть на тех немногих, кто уже купался и загорал в это утреннее время. «Близок момент, когда я увижу плоды своего труда», — сказал он себе. Он ужасно волновался и в то же время испытывал особую радость: ведь его многолетние стремления наконец готовы были осуществиться. Он был счастлив от сознания того, что талант его признан и работа высоко оценена в Израиле. Так хотелось сейчас поделиться с кем-нибудь своей радостью! Он чуть было не поддался соблазну обратиться к девушке примерно своего возраста, сидевшей на соседней скамейке. Она отрывала одну за другой виноградины от грозди и медленно ела их, глядя, как и он, на неподвижную синеву моря. Может быть, она тоже раздумывала о своей жизни? Не в его привычках было вступать в разговор на улице, да и все равно девушка уже встала, выронила из рук то, что осталось от грозди, и пошла своей дорогой. Как мало все же у него тут знакомых!..
Вчера он рассказал матери о поддержке Каманского. «Тебе надо было после ранения снова заняться игрой на скрипке. Ведь ты так хорошо играл». Это, в сущности, все, что она сказала. Итамар вовсе не был уверен, что она прочла хотя бы одну страницу из его сценария.
Наконец он поднялся со скамейки и медленно пошел в сторону отеля. Времени оставалось еще много, и, пока он шел, мысли его перенеслись в Нью-Йорк к его последнему разговору с Шаулем Меламедом.
— Посмотри на него, — сказал Меламед, указывая на средних лет мужчину, выходящего из лавки с газетой на иврите в руках. — Мой сосед. Он здесь уже двадцать лет, но все еще там, живет только Израилем.
Они пересекли Восемьдесят шестую улицу и вошли в многоквартирный дом, где жил Меламед.
— Наверное, так было всегда, на протяжении всей нашей истории, — заметил Меламед, пока они ждали лифта.
Они стояли в вестибюле, обставленном светлыми кожаными диванами, с разноцветными персидскими коврами на полу.
— Возьми, к примеру, Вавилон: что делали там евреи? Сидели и плакали о Сионе. Но разве многие вернулись, когда им представилась возможность?
В гостиной к ним присоединилась Сильвия.
— Ну а вы? — спросила она Итамара чуть погодя. — Вы собираетесь вернуться?
— Ты что, не веришь, что он найдет работу в своей области? — вмешался Меламед еще до того, как Итамар успел ответить. — Впрочем, может, ты и права. Но как не попытаться? Знаешь, Итамар, иногда я спрашиваю себя: не мог бы я приложить больше усилий, чтобы остаться в Израиле? Не является ли моя работа неким предлогом, чтобы жить за границей? В общем-то странные мысли, ибо, с другой стороны, я, кажется, сделал для нашей страны все, что мог.
Меламед поставил правую ногу на стул и подтянул брючину:
— Вот, смотри.
Обнажилась голень в шрамах от осколочного ранения.
