— Нервное и физическое истощение. В очень тяжелой форме. Насколько я знаю, он находился на грани жизни и смерти. Когда Греф заболел, отстаивать нашу позицию в кабинете стало некому. Я отчетливо осознал, что крайним за провал пенсионной реформы сделают меня. А потом добьют министерство, а возможно, и накопительную систему. И тогда решил вынести конфликт на публичный уровень. И это сработало. Министерство уцелело, необходимые акты были приняты. Правда, в наказание я получил от Касьянова предупреждение о неполном служебном соответствии. Однако спустя несколько месяцев премьер издал распоряжение о снятии взыскания. Чего в принципе мог бы и не делать: срок действия выговора — год, он все равно скоро утратил бы силу. Эта публичная реабилитация, означающая, по сути, признание собственной неправоты, тоже много говорит о Касьянове.
— Я уходил с ощущением, что, наверное, совсем оглупел и просто чего-то не понимаю. Изумление, а точнее, шок вызвало уже само назначение Фрадкова главой правительства. Было очевидно, что этот человек не способен формулировать политику развития. Первые шаги кабинета не развеяли моего недоумения. Вот характерный эпизод. Март 2004 года, совещание у нового вице-премьера Жукова. На повестке — проект закона об обязательном медицинском страховании. Подготовленный нами проект прошел все согласования и был вполне готов к внесению в Думу. Были лишь второстепенные замечания, которые выдвигало государственно-правовое управление президента. Явно надуманные, притянутые за уши. Сделанные с подачи Михаила Зурабова. Он часто прибегал к помощи правового управления, когда хотел провалить тот ли иной проект. Зурабов смотрел на этот законопроект глазами медицинского страховщика. Интересы цеха, из которого он вышел, были для него очень существенны, и с точки зрения этих интересов наш вариант его не вполне устраивал. И вот приходим мы на это совещание, Жуков выслушивает обе стороны и говорит: «Ну хорошо. Давайте переделаем концепцию закона». Это могло означать только одно: реформы здравоохранения в ближайшие годы не будет. Возникло чувство растерянности. Я откровенно не понимал, чего хочет власть. Но скоро стало очевидно, что события весны 2004 года не были случайностью. Власть осознанно взяла курс на сворачивание большинства институциональных преобразований.
— Греф хотел, чтобы я остался в министерстве в качестве руководителя департамента (после изменения структуры правительства у министра мог быть только один зам). Обсуждалась также возможность назначения меня помощником премьера. Но я предпочел уйти в ЦСР. Жизнь подтвердила, что это было правильным решением.
— Да, безусловно. Правда, сейчас мы наблюдаем некоторое затишье: протестная волна спала, власть вроде бы восстановила контроль над ситуацией. Но тишина обманчива. Главной предпосылкой политических перемен являются фундаментальные изменения в российском обществе. Обусловленные, как это ни парадоксально, успехами путинской системы образца 2000 годов. Тема выживания потеряла актуальность, на первый план выдвигаются более сложные вопросы. Люди хотят другое жилье, другое здравоохранение, другое образование, другой правопорядок... Путинская система хорошо решала задачу повышения доходов путем перераспределения выручки от экспорта нефти. Но она гораздо менее успешна в вопросах улучшения общественных институтов. Массовое недовольство их качеством неизбежно заставит политическую систему меняться. Вопрос лишь в том, с какой скоростью и в какой форме, более или менее конфликтной, будет протекать этот процесс.
— Если говорить о серьезном политическом лидерстве, то единственным представителем той команды, обладающим подобным потенциалом, является, на мой взгляд, Алексей Кудрин.
