- Фрау Галле, вы можете это подтвердить? - прокурорским тоном осведомился Эдик все так же по-английски.
- Да, - ответила Франциска на том же языке, медленно подбирая слова. - Этот джентльмен... он очень помог мне. Я действительно тогда не могла... говорить интервью.
- Народ имеет право знать! - заявила худая женщина с безумным огоньком в глазах, на которую Власов прежде не обращал внимания. Она тоже говорила по-английски - точнее, пыталась это делать. Слова стояли в правильном порядке, но произношение было чудовищным.
Похоже, почувствовал Власов, собравшаяся здесь публика настолько привыкла к разговорам на отвлечённые темы, что и сейчас готова была свернуть на привычную колею - если только удастся как-нибудь заткнуть настырного журналиста. Хорошо, что он не знает языка... - Право знать что? - осведомился Фридрих, упрямо придерживаясь русского. - Право знать, как выглядит растерянная и испуганная женщина? Представьте, что вы попали в катастрофу. И выбираетесь из-под обломков - в разорванной одежде, в крови, в грязи, в слезах от нервного шока. Вам очень хочется, чтобы вас в таком виде выставляли напоказ всему миру?
- Общество имеет право на информацию, - непреклонно повторила та всё на том же языке. - Свобода слова - величайшая ценность демократии.
- Вот как? А мне казалось, что высшая ценность демократии - интересы личности. Которые приоритетны по отношению к интересам общества. Во всяком случае, так сказано в редакционной статье в последнем номере "Свободного слова", - у Фридриха промелькнула мысль, что приобретённый на Тверской экземпляр газетёнки себя всё-таки окупил: цитата пришлась кстати - его шансом выбраться из неприятной ситуации было продолжение теоретического спора.
- В конечном счете это в интересах той же личности, - пришел на помощь соратнице Эдик. - Если сегодня запретить СМИ показывать жертв катастроф, то завтра нельзя будет показывать жертв злоупотребления властей. Кстати, в нашем случае речь как раз о втором!
- Во-первых, из вашего "если" никак не следует "то", - быстро ответил Фридрих. - Я не раз встречал этот некорректный прием в статьях и выступлениях дойчских демократов, ратующих за легализацию наркотиков или полную отмену цензуры. "Если сегодня запретить испражняться посреди улицы, завтра начнут вешать за недостаточную любовь к Райхспрезиденту". Да с какой, собственно, стати, как вообще одно связано с другим? Давайте все же отделять мух от котлет, как призывал этот ваш юморист на Ж...
- Жириновский, - подсказал Юрий.
- Он самый. И где, кстати, эти гипотетические виселицы, которые, по этой логике, давно должны быть на каждом углу? По-моему, со времен Хитлера и даже раннего Дитля режим изрядно смягчился. А во-вторых, если вы решаете, что в интересах личности, а что нет - причём вопреки мнению самой личности - то чем демократия отличается от авторитарных режимов?
- Я не сомневался, что этот господин не любит демократию, - изрек Рональдс, которому перевели последнюю фразу Фридриха. Похоже, он собирался сказать ещё что-то, но Власов его перебил:
- Вы настойчиво навязываете мне эту роль. Раз так, позвольте выступить в качестве адвоката дьявола, - Власов был намерен во что бы то ни стало держать разговор в прежнем русле и не давать слова американцу. - Итак, Юрий, вы обосновали, что в империи не может быть демократии, и сделали вывод, что империи нужно разрушать. Вы сами не видите здесь логической ошибки?
- What a mistake? - недружелюбно буркнул Юрий. Он тоже говорил по-английски.
Удивительное дело: Власов полагал, что после первых любезностей зарубежному гостю присутствующие все же перейдут на свой язык, а американец будет тихо сидеть в углу и слушать, что шепчет ему на ухо добровольный переводчик. Но нет! Эти люди не только при обращении к западному корреспонденту, но и между собой изъяснялись теперь на английском. Фридрих заметил, что кое-кто из них - очевидно, из числа пришедших "с улицы" - все же не знает заокеанского наречия; эти сидели с видом растерянным и глуповатым, не решаясь переспросить на родном языке. "Театр одного зрителя", - брезгливо подумал Власов.
- Ошибка в том, - сказал он вслух, - что вы не обосновали необходимости демократии.
- То есть как? - Юрий настолько опешил, что сказал это по-русски. - Я, разумеется, понимаю, что всякие замшелые нацисты ее ненавидят, - продолжал он уже на языке Линкольна. - Но разве здравомыслящим людям надо доказывать?..
- Как раз здравомыслящим людям и надо доказывать, - заверил его Фридрих, продолжая странный русско-английский диалог. - Этим они отличаются от фанатиков.
- Если вы отрицаете базовую ценность демократии, то о чем вообще... - сердито начал Игорь, но Эдик быстро перебил его:
- Все в порядке, мы открыты для дискуссии.
Похоже, эта фраза предназначалась Рональдсу.
- Я ничего не отрицаю, - заметил Фридрих. - Я лишь хочу убедиться, что ваша позиция действительно аргументирована лучше официальной.
- Давайте определим аксиоматический базис, - солидно начал Юрий. - Вы признаете, что свобода - это величайшая ценность?
