Раввины сказывают: «Ибо Бог, когда боролся с Иаковом ночью, то тронул у него
Понятно у Иакова, но почему же у быков?
И у всех млекопитающихся, теплокровных «мы не вкушаем мяса бедра». Отчего?
В ту пору не различалась «жила» и «нерв»... У
И евреи почтили совокупления у всех тварей, отделяя бедро и не вкушая его. «Оно — Богу» (Израилеву), «Бог (Израилев) касался этого места во все время жизни животного», «коснулся бы в будущем у заколотого теленка»: и мы отлагаем его и не едим. Оно для нас священно, как заповедная область Божия.
* * *
5 октября, вокзал
Лавка. Комната большая. Полки тесаные. Но не насыщена товаром, как бывают все лавки от пола до потолка, а только товар занимает часть полок, большими пачками. Лицо хорошее, русское, средних лет. И говорит:
— Вы человек образованный, и я вам достану и подам (табак и гильзы). А то утром пришел какой-то, — не умеет спросить вежливо. И я ему сказал: «Пошел вон».
— Покупателю «вон»?..
— Что́ же. Я с необразованным человеком не хочу иметь дела. У него деньги, а у меня честь.
Не знаю, долго ли проторговал милый русский человек.
Но вот такого не встретишь ни из вертлявых жидков, ни из аккуратно-вежливых немцев.
* * *
6 октября 1913 г. Глубокой ночью
— Хоть бы кто помолился о душе моей грешной.
Все молчат (бегут мимо).
Церковь сказала:
— Я помолюсь.
— Но ведь это обратилось в шаблон?
Я поднял глаза. Старик вовсе без волос. Без зубов. Глупый и похожий на сумасшедшего.
Не разберу, что́ и шамкает. Кажется, ничего. Только все рукой машет и как будто — кадило.
— Ты того. В горе. Так я помашу.
Всмотрелся. Совсем глупый дед. Глаза вытаращил. Явно ничего не понимает. И все кадилом.
— Он поглупел.
— Шаблоны.
— У него сердца нет.
— Он без души.
— Дурак. Ха! ха! ха!
И, низко, низко наклонив голову, я стал на колени и поцеловал у деда руку.
— Спасибо, дедушка, ты хоть рукой помахал, а те молодые даже пуговиц не расстегнули.
— И я им не нужен, и они мне не нужны.
— Махай, дедушка, махай. Стой и махай, пока Бог не возьмет твою душу. А возьмет он ее тогда, когда ему мира будет не жалко.
* * *
7 октября 1913
Все общество покачнулось в сторону Невского. Еще пройдет несколько десятков лет, и все высыплет на Невский.
И дочери и замужние...
Издательство «Пантеон», книгопродавчество «Капитолий» и двухнедельный журнал «Прометей»...
«Энергия», «Сила»... какая-то провокация всех имен и понятий.
Боги, герои, жрецы — все притащено в обстановку всеобщего бл...тва.
И душа вздыхает по Аракчееве, который всему сказал бы величественное:
— Цыц.
* * *
7 октября 1913
Устраните берега, и река разольется в болото.
Вот жизнь и история.
Река поила. По реке плавали. А болото только заражает воздух.
* * *
8 октября 1913
— Какая проклятая капля, папа. Не дает купаться.
И заботливо бежит сажень 20 на берег. Подымает белье и отирает нос. Опять у ног моих.
И все как следует. Приседает и делает попытку плавать. И все благополучно, пока, закрыв ладонями лицо, не окунет его в воду. Подняв из воды, опять раздраженно:
— Опять капля. Проклятая.
И опять бежит на берег. И опять вытирает нос сорочкой. И опять возле меня.
— Да я не понимаю, Верочка, что такое ты делаешь? И зачем бежишь.
— Проклятая капля не дает купаться.
— Какая «капля»?
— На кончике носа. Все стоит, пока не вытру.
— Так и ты вытри здесь, а зачем же на берег бегать. Устанешь. Далеко (отмель моря, Тюреево).
— Я и вытирала. Но она опять, сейчас тут, пока не оботрешь рубашкой.
Я понял. Лицо мокрое, и
носа, хотя за минуту была стерта. Но, прибежав с берега, она немедленно окунывалась в воду лицом — и образовалось perpetuum mobile.
— Ты, Верочка, как увидишь каплю, опять окунывайся в воду, все окунывайся в воду, а на берег не бегай. Устанешь.
— Ничего ты не знаешь, папа, какая это проклятая капля и как мешает, точно щекочет.
* * *
8 октября 1913
Сколько я могу объяснить психологию Веры, — у нее нет представления о существовании в мире обмана, лукавства, фальши. Я теперь припоминаю, что она и в детстве (младенчестве) все брала патетично и прямо, думая, что вещи говорят свою правду, что люди говорят свою правду; это в высшей степени серьезно; а кривого нет в мире. Отсюда постоянно расширяются на мир глаза и страшно серьезное ко всему отношение, которое «третьему» (всем нам) кажется комическим.
Но в сущности это хорошо ведь.
