И когда он выходит в город, он с изумлением видит, что люди идут в Церковь, что звонят в колокола, — и из лиц многие радостны, а некоторые грустны.
— Что́ это и к чему?
Это недоумение чистосердечно, как многое в нем; и «его» вытекает из «всего» у него, как наша религия вытекает из «всего» у нас.
Мы живем в домах, имеем жен и детей, у нас есть царь и отечество. Не будем сердиться на него, а он на нас... пусть как знает.
...вечное Солнце течет в моих жилах.
И томит, и зовет.
И наполняет счастьем.
...вот отчего я пишу.
~
И земля и грязь здесь.
И холод.
* [113] *
Всегда нужно помнить «12-го» среди Апостолов. Что́ это, — предсказание, предостережение, что «между
Если предостережение?..
«Вот
«Все кончится» — это смерть. «И отойдет в геену». На церковных изображениях Страшного Суда видны эти головы в митрах и облачениях, горящие в адском пламени.
«Претерпевши до конца — тот и спасен будет». И нам указано терпеть, переносить, не волноваться, не раздражаться и все-таки не отделяться от стези Господней.
Секты, ереси. Как это нехорошо. Злоба. Из злобы не родится винограда.
И когда около плеча стоит Иуда, да еще безграмотный, — опустим ниже глаза и ничего не скажем. И только в сердце прошепчем: «На
* * *
«К банкирше (еврейке) введен был 3-х лет внук. Она спросила его:
— И что́ ты кушал сегодня?
— Я, бабушка, кушал немного икры и землянику (зимой).
И все восхищены, что он уже в три года знает самое лучшее и дорогое.
Помолчав:
И это люди, которых души — самые мелочные и глупые, все едят самое дорогое, ездят в экспрессах.
Я бы взорвала экспресс: потому что погибнет самая гадость».
* * *
Да ведь есть в самом деле, есть загробное существование, бессмертие души и Бог...
Тогда...
Что́ тогда?..
А не более и не менее как «глупость все», наша литература (даже и с Пушкиным), цивилизация, культура, гимназии, школы, университеты, «речь в Думе» и «смена Коковцева»...
Ведь тогда...
Господи! Неужели есть?..
Ведь тогда ничего нет, «нашего», «глупого». Ибо все «наше», — решительно все, построилось и рассчитано в твердой уверенности, в абсолютной уверенности, что этих трех вещей —
загробного существования...
бессмертия души,
Бога
— вовсе нет!
Господи, которое же есть...
Господи! Господи! Неужели Ты есть?..
Но Ты — радостней всего мира. И как я хочу, чтобы (уж легче) мира не было, а был Ты...
Неужели?..
Какое колебание. Если Ты. то, конечно, ничего не надо. Ибо кто же, обладающий державой, поднимает гривенник.
Посему такая радость думать о Тебе. Тебя нет: но почему же думать о Тебе радостней всего на свете, — самого бессмертья, самого загробного существования радостней...
Но если бы сказали: «Так-таки решительно — нет», я захотел бы сейчас же умереть.
Какая странность...
Танцовать ли?..
А ведь мы с Богом все затанцуем. Если Бог — то как не танцовать. Не удержишься.
* * *
Человек, на которого никогда не взглянул Бог. Какой-то специфически безблагодатный. Бессветный.
Читает лекции. Начнет. Все расходятся (на вечере Полонского).
В печати подает государственные мнения. Никто не слушает.
Удивительно «не выходит» ничего. Не выходит судьба. Человек без судьбы. Странное явление.
Был демократ: демократы его не хотели. Теперь государственник и националист, но и эти не обрадованы его пришествием. Куда он пойдет дальше? «Вперед» и «назад» испытано, и я думаю, под старость он будет хищным клювом долбить себе злую могилу.
*
Укусы современности — те гвоздики, которыми вбиваются бриллианты в посмертную корону; хвала современности — тот укус, в котором растворяются жемчужины этой короны.
И пусть корона эта — тлен и «ненужно», но все-таки современность может оглянуться на эту аксиому.
Современность должна быть скромна и плакать о себе.
•
* * *
Какое страшное, какое полное непонимание Толстым Евангелия (и Библии). Кусков о нем тоже говорил. Он извлек оттуда некоторые слова, «мудрые, как у Конфуция», вроде «непротивления злу» и «о жизни». «Бог есть жизнь». И вооружился всеми комментариями, «прочел всю ученость».
Но он не имел умиления.
