Юдаизм. Сахарна полностью

Я знаю, что «Любошу» никогда никто не отвечал, но я отвечу. Однако сперва о «Любоше», или Любеньке: еврей, не очень старый и какой-то наружносальный, как все евреи. Лицо похоже на смазанное ваксой голенище сапога. На похоронах Пергамента, должно быть через посредство кого-то, подошел и представился. Я спросил — «Кто?» Сказали — «Редактор Речи». Тогда еще где-то встретясь, в суде кажется, я спросил любезно: «Отчего ваших статей давно нет в Речи?» Он ответил: «Я больше люблю писать там-то» (и назвал какую-то маленькую газету). Когда я, недоумевая, спросил: «Почему редактор не пишет в своей газете?» Мне ответили: «Потому что он подставной, и его туда не пускают писать» (т.е. плохо пишет, мелкий литератор). Хоть, кажется, отчего же бы не писать в «Речи»? Там ничего крупного нет.

Эти маленькие справки, взятые на улице и, может быть, не во всем точные (кто гоняется за «точностью», говоря о Любоше? хуже действительности ведь не скажешь), — привожу для того, чтобы у читателей лишний раз мелькнуло сознание в голове, какие люди «делают культуру» в России. Теперь оставляю его и говорю частью по адресу «Речи», где пишет все-таки профессор Милюков, и притом профессор русской истории, ученик Ключевского, — и не отвращаются писать литераторы Мережковский и Философов... А главным образом, мне хочется сказать два теплых слова по адресу образованного и читающего русского общества:

Что́ же, господа и милая публика! Евреи совсем разошлись. Разошлись они потому, что ни рука их, ни голос не встречают отражения, препятствия, сопротивления. «Ватное царство», это российское общество, грамотное ее население, — ватное, в котором железная рука еврея, еще вчера купавшаяся в вонючей грязи их «оседлости», сегодня уже размахивается в Петербурге и бьет по щекам старых заслуженных профессоров, членов Государственной Думы, писателей и пр. Несомненно, «Любош» бы назвал и прокурора суда, и председателя суда, — несомненно, он подразумевает и всю юстицию, во главе с г. Щегловитовым, — смешивая все в «одну компанию» с ворами, сутенерами и пристанодержателями.

Публика кланяется. «Хорошо пишет Любош»... «Главное — смело». Хотя кто же и что́ ему сделает, если он не назвал коронных членов суда, а он предусмотрительно не произнес вслух их фамилий. Выходец из «оседлости» хорошо знает полицейские правила.

Вообще «Любош» многое знает. Он знает, что полиция в Киеве вся была к услугам евреев по обнаружению убийства и что она кричала на несчастных родителей убитого мальчика, когда они передали слова сына-ребенка о том, будто он «видел, как Бейлис потащил Ющинского к печи». Что-то странное было и с юстицией: почему-то «расследовала» дело не она, а евреи — сотрудники еврейских газет. Так что не одна публика у нас «ватная», но и администрация в значительной степени «ватная» или «кудельная», — и, хорошо все это зная, «Любош» чувствует себя совсем свободно.

«Этих мерзавцев-русских я могу колотить по морде сколько угодно и отомщу им за века унижения в черте оседлости, где века томились мои благородные предки».

Предки Любоша!..

Я думаю, они действительно были благородны, да и он «ничего себе»: знает, что — еврей, и стоит — за еврейство. Если писать не умеет или пишет грязно, как родильница до омовения в микве, то ведь его недавно выучили писать в правительственной русской гимназии, и сын его будет писать уже гораздо лучше. «Любош» — настоящий человек, ибо имеет 2—3 прямых, простых и настоящих чувства:

   1)  Своих — чти и люби.

   2)  Врагов — бей по морде.

И — исполняет.

Он хорошо видит, что это вообще — покупная и продающаяся страна, эта Россия. Всего в 10 лет, как «народился мир газет», он видит «большинство русских литераторов» пристанодержательствующими у евреев: и «дело Ющинского» обнаружило истину, новую для России, но которую евреи хорошо узнали и проверили в пору «подписи под протестом против кровавого навета». Они уже тогда пощупали почву, по которой в октябре месяце пошли совершенно твердо. Они знают, что в России почти нет неиспуганных людей и мало некорыстных людей. Литератор (высокий гонорар частных профессий) продается лишь немного дороже чиновника «старого порядка», и за генеральский куш можно купить даже «имя». А «мелкота» пойдет и за кой-какую платишку «построчных корреспонденций», и за то, что им пожмут руку с приветом: «Вы, конечно, просвещенный человек и в кровавый навет не верите?» Так как быть названным «просвещенным» — совершенная неожиданность для Кондурушкиных и Пешехоновых, то они чувствуют некоторое сладкое таяние в груди и отвечают: «О, разумеется, я буду писать за Бейлиса».