Юдаизм. Сахарна полностью

Вот, собственно, в чем дело, на отвержении какового особенного видения и Ангельского голоса коренится и зиждется теперешнее иудейство. Если «язычники», если мусульмане, буддисты, монголы и проч. находятся в стороне от христианства, то евреи ловсе не находятся вне христианства, а — внутри христианства, но — как антихристиане. В этом все дело, что мы этого не понимаем, да и иудеи этого не понимают: что они — не «вне», а — «с нами», но — против нас, как личные и непосредственные враги обращенного к ним отвержения «кошера» и «трефа»... Именно им было сказано о «трефе», что «трефного» — нет, что все — чисто, ибо «все Господне». Не русским, не немцам, не грекам или римлянам (у которых «трефного» и не было), а — одним и исключительно евреям как держателям «трефного» в целом мире, провозвестникам брезгливости и отвращения народов друг к другу, отворачивания каждого народа в свою специальную «святость» и «чистоту», в свой «единый храм» (иудеи), как отвергателям и вековечным отвергателям универсального и общечеловеческого. Воистину, иудеи не «Бога» только распяли, а еще более распяли Человека; разгвоздив его на кусочки, на вековечные «племена», «gentes», с зачеркиванием всякого Единства рода человеческого, всякой Единой души человеческой... И воистину «распятие Христа» еще продолжается, пока есть эти их чухломские «кошер» и «мы», «трефа» и «вы»...

Это — вечные уезды человечества...

Это — отрицание «Един Мир и Един Бог»...

Един Святый в святых вещах...

Евреи, особенно юные, — евреи настоящие и чистосердечные идеалисты — сами не понимают, за что и за кого они стоят, когда стоят «за себя»... ибо воистину они идут против человечества, они одни идут против него...

Загадки национальнойдуши ижизни многих народов, особенно древних египтян, иудеев и, конечно, русских, всегда волновали Василия Розанова. В конце дней своих он писал о Египте как корне всей европейской культуры: «Начала цивилизации на самом деле были положены не греками и не евреями. Авраам, первенец от иудеев, пришел в Египет, когда он уже сиял всеми огнями. Авраам лепетал, когда Египет говорил полным голосом взрослого мужчины. Все народы — дети перед египтянами...»[164]

Национальное своеобразие русской литературы Розанов осмысливал, как правило, в сопоставлении: «Русские внесли нечто совершенно новое во всемирную словесность. «Русская точка зрения» на вещи совершенно не походит на французскую, немецкую, английскую... Вся русская литература почти исключительно антропологична, — космологический интерес в ней слаб... Вся сосредоточенность мысли, вся глубина, все проницание у нас относится исключительно к душе человеческой, к судьбе человеческой, — и здесь по красоте и возвышенности, по верности мысли русские не имеют соперников. Но западные литературы в высшей степени космологичны, они копаются не около одного жилья человеческого, как все русские, всегда русские, — но озирают мир, страны, народы, судьбу народов»[165].

Гуманизм Розанова по-своему проявился в его понимании религиознонравственных аспектов национального вопроса. В любой конфессии — христианстве, мусульманстве, иудаизме — его привлекало общечеловеческое нравственное содержание. Так, прочитав русский перевод Талмуда, он и в этой священной книге евреев обнаруживает удивительную человечность как выражение заботы древних учителей о своем народе и его потомках.

Интерес и благорасположение Розанова к истории иудаизма особенно отчетливо отражены в его очерке «Юдаизм», опубликованном в журнале «Новый путь» в 1903 году. Писатель искал и находил в Ветхом Завете подтверждение своей родовой теории, которая в обобщенной форме была изложена в вышедшей в том же году его книге «Семейный вопрос в России».

Во втором коробе «Опавших листьев» он вспоминал, что «пробуждение внимания к юдаизму, интерес к язычеству, критика христианства — все выросло из одной боли» — из семейного вопроса, из личного и литературного, из того, что церковь не желала признать его детей от второго брака, из того, что она по своим консисторским правилам забывала о конкретном человеке. А юдаизм. напротив, был обрашен к семье, браку, «человеку рождающему» как высшему проявлению человеческой сущности.

Библия, Ветхий Завет, по словам Розанова, «универсальный родильный дом», который жаждал обрести писатель и в России. К. Чуковский назвал это чувство Розанова «страстной, безмерной любовью к цветущей, чресленной, рождающей плоти»[166].