3. Теперь Тит перенес свой лагерь за стену, к так называемому Ассирийскому стану, расположив его до самой Кидронской долины, но на таком расстоянии от второй стены, чтобы быть недосягаемым для снарядов, и немедленно повел наступление. Разделившись, евреи упорно отстаивали стену — люди Йоханана вели бой с Антонии, северной колоннады Храма и с места, что перед гробницей царя Александра, тогда как части Шимона, заняв проход у гробницы первосвященника Йоханана, укрепились по всей линии до ворот, через которые подвозилась вода к башне Гиппик. Часто они выскакивали за ворота и завязывали рукопашный бой, но всегда терпели поражение и, преследуемые римлянами, едва успевали спастись бегством на стену: несведущие в военном искусстве римлян, они проигрывали в рукопашной, но зато в битве за стены преимущество было на их стороне. И если римляне располагали силой в сочетании с опытом, то на стороне евреев были отчаянная отвага, которую питали страх и врожденная стойкость перед лицом бедствий; кроме того, они все еще надеялись на спасение, точно так же, как римляне — на скорую победу. Ни те ни другие не знали усталости: нападения, стычки у стен, вылазки отдельных отрядов не прекращались в течение целого дня, и не было такого вида ведения боя, который бы остался неиспробованным. Начинали с рассвета, и даже ночь почти не приносила передышки — она проходила без сна как с той, так и с другой стороны и переносилась даже еще тяжелее, чем день, ведь и евреи, и римляне проводили ее в непрестанном страхе: первые боялись, что неприятель вот-вот захватит стену, вторые же все время ожидали нападения на лагерь. И потому обе стороны проводили ночи в боевой готовности и с первыми лучами солнца были готовы к сражению.
Между евреями было постоянное соперничество в том, чтобы выказать большую отвагу и тем самым снискать благоволение своих начальников. Но ни к кому они не относились с таким почтением и страхом, как к Шимону: его подчиненные были столь преданы ему, что по его приказанию каждый с величайшей готовностью наложил бы на себя руки. Что же касается римлян, то их мужество было вызвано как привычкой к победам и непривычкой к поражениям, так и постоянными походами и непрерывными упражнениями и величием империи, но более всего прочего причиной их мужества был Тит, появлявшийся повсюду и всегда бывший на виду у воинов. Выказать слабость в присутствии Цезаря, сражавшегося вместе со всеми, считалось ни с чем не сравнимым позором, зато для тех, кто отличался в бою, Цезарь был одновременно и свидетелем, и награждающим, ибо уже одно то, что Цезарь признал чьи-то заслуги, было само по себе большой выгодой. И потому многие выказывали рвение, зачастую превышавшее их силы. Так, например, как раз в эти дни перед стеной однажды выстроились большие силы евреев, и оба строя обменивались выстрелами на далеком расстоянии. Один из римской конницы, по имени Лонгин, вдруг вырвался из строя и, врезавшись в самую середину еврейских рядов, рассеял их своим нападением. Им были убиты двое еврейских бойцов из самых отборных — одного, выступившего против него, он поразил ударом в лицо, а другому, обратившемуся в бегство, пронзил бок вырванным из рук первого копьем. Совершив все это, он невредимым умчался из гущи врагов назад в свой лагерь. Подвиг прославил его имя, и многие в рядах римлян стремились подражать его доблести.
Евреи, со своей стороны, пренебрегали потерями и стремились только нанести урон римлянам. Они не ставили ни во что даже самое смерть — лишь бы только, умирая, увлечь за собой кого-либо из врагов. Зато Цезарь заботился о безопасности своих воинов не менее, чем о самой победе, он всегда называл неосмотрительную отвагу безумием и видел доблесть только в таких действиях, которые совершались обдуманно и не влекли за собою потерь. Потому он наказывал своим людям быть мужественными, не подвергая себя опасности.
