– От любой болезни можно найти лекарство, – нагоняет жути Божье Ничто. – От Юдоли нет лекарств! Вы все умрёте…
– Юдоль – наводнение? – механически гадает Костя. – Цунами?
В телевизоре недавно показывали передачу про гигантские волны, сметающие всё на своём пути.
– Океан успокоится и вернёт свои воды обратно, – отвечает Божье Ничто. – А Юдоль никуда уже не уйдёт, останется навеки…
– Юдоль – вечная ночь?
– Мрак можно осветить фонарями, а в Юдоли нет места ни свету, ни тьме…
– Юдоль – это ядерный взрыв! – осеняет Костю. – Как Чернобыль! Или Хиросима!
– Нет, Костя!.. – упорствует Божье Ничто. – После ядерного взрыва и радиации хоть кто-нибудь да выживет. Цыгане и киргизы, крысы и тараканы. А в Юдоли не останется и киргизов…
– Да что же такое Юдоль?!
– Отсох! – всплёскивает багровыми кухаркиными руками баба Света, когда Костя уныло предъявляет ей обворованную кисть. – Вова! – зычно кличет она деда Рыбу. – У Костика-то нашего палец отвалился!.. Болит?
– Нет, – угрюмо качает головой Костя. – Не болит…
– А где сам палец?! – неожиданно интересуется баба Света.
Под её взглядом Костя суёт руку в карман, будто и впрямь хочет что-то вытащить. Там только волшебный гвоздь и ключи от дома. А ведь он собирался рассказать про коварного старика-фокусника, но, передумав, врёт:
– Не знаю… Потерялся.
– Это как? – баба Света упирает кулаки в бока и делается похожей на надзирателя.
Костя тяжко вздыхает:
– По парку гулял… На качелях катался. Потом смотрю, а его нет…
– Полюбуйтесь! – баба Света вместо того, чтобы пожалеть внука, разозлилась. – Посеял собственный палец!
Будто снарядила Костю за покупками, а он по дороге в магазин выронил деньги.
– Ну что за мальчишка безалаберный! Иди теперь ищи! – строго указывает на дверь. – И без пальца не возвращайся!
– А я не знаю, где потерял! – плаксиво отвечает Костя.
У бабы Светы в руке вонючее кухонное полотенце, больше напоминающее половую тряпку. Кажется, она сейчас от злости врежет им Косте наотмашь по лицу.
И вот спрашивается, зачем ей отвалившийся палец? В качестве памятного сувенира? Удивительно, даже за двойки она так не злилась. И вообще ко всему была равнодушна. А тут словно что-то почувствовала, может, скорую смерть, обещанную Божьим Ничто…
Шлёпая босыми плавниками (ну конечно, ступнями), пришёл деда Рыба:
– Что тут у вас?
– Палец он потерял! – возмущается баба Света.
– Дай-ка гляну! – деда Рыба берёт Костю за руку. – Ох ты ж!..
Вид у деда Рыбы совсем неказистый; к раку желудка явно добавилось какое-то дополнительное недомогание. Отёкший, седой, небритый, мимика грустная, голос подавленный. Даже не сказал «Салют», вскидывая приветственно руку, как член Политбюро на Мавзолее. Ладонь спрятал под майку и поглаживает живот. На костлявых плечах пиджак с тусклыми, как чешуя, медалями. Деда Рыба его нечасто надевает, только в дни, когда особенно тоскливо.
Там, где раньше находился чёрный палец, гладкокожая вмятинка. И выглядит, точно безымянного не было отродясь.
Деда Рыба вытаскивает руку из-под майки и скребёт горбатый затылок:
– Дела…
– Я ж не нарочно, – оправдывается Костя.
– Теперь в армию не возьмут! – тоном эксперта заявляет деда Рыба.
Ударил в больное. После слов про армию мальчишке делается до слёз обидно. Он же вырос в милитаристском обществе, где служба в армии – индикатор мужской полноценности. И я был таким, милая. Не поверишь, до шестого класса хотел поступать в военное училище. Нравились мне и воспитательные военно-пропагандистские комедии про Максима Перепелицу и Ивана Бровкина, «не служил – не тракторист»…
– Почему не возьмут?! – возмущается Костя. – Нажимают-то в автомате на курок указательным! Бах! Бах!..
– Не курок, а спусковой крючок! – поправляет деда Рыба.
– Отец уже знает?! – наступает баба Света. – А мать?
– Нет ещё… – бурчит Костя. – Вечером расскажу.
– У-у, раззява! – баба Света замахивается полотенцем. – Мой руки и садись за стол!
И тут она видит Божье Ничто на Костином левом предплечье.
– А это что?! Где ж ты так поцарапался?
Баба Света за шиворот тащит Костю в ванную.
– Не надо! – вырывается Костя.
– Хочешь столбняк заработать?!
Из шкафчика над умывальником достаёт пузырёк с йодом и щедро льёт на порез. Края ранки темнеют от свернувшейся сукровицы.
– Тону! – еле слышно булькает Божье Ничто. – Горю́! Костя, помоги!..
Баба Света тихого голоса не слышит – глуховата. Костя в испуге выдёргивает руку, да так, что бабка роняет звонкий пузырёк в умывальник – тот скачет, как резиновый, разливая содержимое.
Неожиданно для самой себя старуха изрыгает вослед сбежавшему внуку проклятие на незнакомом гортанном языке:
– Кшаш-щь! Жонгезы! Улучи! Гохчи-ног драхо! Н-н-н-н!..
– Меня нельзя йодом! – в ужасе лепечет Божье Ничто. – Я зарасту и не смогу говорить!
– Я тогда тебя заново сделаю, – успокаивает Костя.
– Это если гвоздь не потеряешь! Ты рассеянный!
– Не потеряю. Это я нарочно так выдумал про палец, чтоб бабушка отцепилась! Но ты же знаешь, что его у меня отнял старик-фокусник!
