– Хо, это хорошо! Вышка буровая шибко высокая. И кедр должен быть чумкасом, мерой для глаза человека, который будет смотреть картину Шамана. Люди и буровая вышка кажутся сильными, но за спиной у них великий кедр со всей тайгой еще красивее и сильнее… Зима лежит на юганской земле, шибко страшный стоит мороз. Но людям-буровикам жарко, они пришли заключить мир с великим подземным Духом Огня. Человек, который будет смотреть картину Шамана, никогда не узнает, какую жертву попросит у людей подземный Дух Огня.
Сказав это, Югана долго молчала и о чем-то думала. Андрей Шаманов смотрел в сторону заката солнца. На далеком горизонте играла вечерняя заря.
– Хо, смотри теперь, вождь Шаман! Югана теперь не Югана, а мужик. – Эвенкийка встала на ноги, подняла с земли небольшой обломок жерди, которую Андрей принес на дрова, и, держа этот ошкуренный березовый обломок, как пальму, на изготовку, начала пояснять: – Югана теперь – буровик, геолог Иткар. Вот он, Иткар, идет на медведя. Медведь с оскаленными зубами поднялся на дыбы. Иткар идет и держит крепко в руке пальму – скоро будет борьба и кровь.
Андрей понял, на что наводила его Югана. Постановка ноги! Упор ноги перед тем, как проткнуть грудь разъяренного зверя стальным ножом на древке. И вдруг Андрея осенило, что именно в таком плане должна быть постановка ног у Иткара Князева, в прошлом охотника-промысловика. Именно так он должен стоять на пружинистых и крепких ногах за рычагами лебедки в опасную минуту.
– Спасибо, Югана, – поблагодарил Андрей эвенкийку и, достав из походного планшета блокнот, быстро набросал карандашом фигуру Юганы с пальмой на изготовку.
Полночь. Дымит костер сквозь наложенный сырой дерн. Дым стелется по земле в сторону двух брезентовых палаток. Андрею Шаманову не спится. Картины, начатые и только еще задуманные, волнуют, заботят, беспокоят. Сейчас он видел отрывок большой картины из таежной жизни: Андрей шел по свежему следу медведя, который скрадывал лосиху с лосенком, а потом пытался отрезать лосиху от берега, чистого места. Но любой лось, а матка с теленком особенно, понимает, что защищаться от хищного зверя лучше на чистом месте, чем в чащобном мелколесье. Шел Андрей по следу ради любопытства. Вышел на песчаную береговую косу. Следы на песке рассказали историю поединка лосихи с медведем… Сел Андрей на ствол осины, подмытой в половодье и поваленной под яр, и стал смотреть на противоположный берег, поросший тальником. И вдруг заметил там хантыйку, лет четырнадцати. Девушка торопливо разделась и щучкой нырнула в воду, поплыла на другую сторону реки. Река в этом месте была узкой, а течение напористым. Юная незнакомка вышла на берег и удивленно всплеснула руками. У самой воды завяз лосенок в илистом забереге. Девушка вздрогнула, когда подошел Андрей, зажала ладошками низ живота.
Кашлянула в палатке Югана. «И ей тоже не спится», – подумал Андрей. И снова перед взором художника продолжалось видение. На твердом, песчаном берегу лежал лосенок, а юная хантыйка обмывала его пучком мягких волокнистых корней, как мочалкой. «Вот он, закон материнства», – подумал Андрей. Чуть в стороне лежала мертвая лосиха с окровавленной, разорванной шеей. А медведь, видимо, был смертельно ранен копытом лосихи, он смог подползти к воде и пытался пить, но жизнь его угасала. Водянистая сукровица пропитала песок, застыла пеной у рта. Битву лося с медведем наблюдал Андрей не раз, но никогда не видел на зверином остывшем побоище такую юную, сказочную девушку, которая появилась богиней материнства, чтобы спасти лосенка-сосунка. И тогда, на той далекой таежной тропе, у Андрея созрел замысел картины «Закон материнства». Именно девочка с лосенком, считал он, будет «магнитной» точкой картины, а лосиха-мать – символ бессмертного материнского долга перед потомством.
По реке пронесся мягкий, напевный шум подвесного лодочного мотора, и повторился этот шум по лесным берегам громким бормотаньем.
Югана открыла глаза, прислушалась; потом она откинула дверцу палатки, начала всматриваться в сторону реки, окутанную ночным сумраком. «Пошто человек мимо проехал на быстрой лодке – не заметил наше стойбище? Разве он слепой, на берегу костер горит, люди остановились на ночь. Куда он так шибко торопится?»
Андрей посмотрел на реку. Ему показалось, что человек, державший рукоятку подвесного лодочного мотора, ниже склонился и дал полный газ, стараясь поскорее проскочить стоянку незнакомых людей. «Кто бы это мог быть?»
Давно за полночь. Где-то задержалась Птица Сна и не спешит вселиться на ночь в Югану. Думает эвенкийка о Тане и молодых вождях, которые уехали в Кайтёс не только на осенний праздник покров, но и на «вече» русских перунцев. Ах, как обидно, что нет нынче Юганы на этих торжествах.
С окраины кайтёсовской Перыни, в полдень, «запел» призывным гласом Троян-колокол, выговаривая с переливом: двень-нь, ве-е-чь… Кайтёсовский Троян-колокол звал сельчан на вече, приглашал всех принять участие в вечевом собрании, где будет выбран новый князь.
