Зажгла эвенкийка керосиновую лампу, поставила на стол. Андрей Шаманов лежал в обласе так, будто он только что лег вздремнуть в речную ладью, где-то у берега таежной реки, причалившись на отдых.
Из принесенных небольших кедровых отщепов Михаил Гаврилович успел сделать игрушечные лодочки и положил их у ног Андрея Шаманова.
С помощью древнего лучка, на кедровой дощечке, добыла Югана чистый огонь, а потом от этого огня разожгла в русской печи наложенные сухие кедровые дрова.
– Пусть Михаил Гаврилович и жена Трофимовна прощаются с вождем племени Кедра. Потом Югана останется одна.
Положила Галина Трофимовна в изголовье Андрея Шаманова белоснежную подушечку, набитую березовыми листьями с сухих веников; поцеловала его в лоб трижды и, утирая слезы, отошла к порогу. Так же простился с Андреем Шамановым и дед Чарымов.
Югана осталась в доме одна. Она сходила в кладовую, принесла оттуда старинную, запыленную четверть со спиртом, вытащила шилом пробку и разлила спирт из большой стеклянной бутыли по кедровым ветвям, разложенным вокруг обласа-гроба. После этого эвенкийка сняла стекло с лампы, обхватив его тряпицей, чтобы не обжечь руки. Срезан ножницами нагар с фитиля, протерто от копоти ламповое стекло.
Керосиновая лампа горела ярко, светло было в комнате. В открытое окно доносился тихий позвон колокола – это у школы ленивый ветер покачивал колокольный «парус».
Все, что нужно было приготовить в последнюю дорогу для вождя, Югана приготовила. Часть вещей она положила прямо в облас, а часть возле носа долбленки. Теперь можно эвенкийке посидеть, поговорить с Андреем и покурить прощальную земную трубку вождя.
– Ты, Шаман, вождь племени Кедра, жди Югану в «небесном урмане». Югана придет к тебе, однако, уже скоро… Пойдет Югана, наверно, к людям «небесного кочевья» в месяц Молодого Лебедя.
Все это означало, что короткой остается у Юганы «земная тропа», а умереть она желает в осеннюю пору, когда начинают табуниться и отлетать в южные края лебеди.
Галина Трофимовна, укрывшись овчинным одеялом, прилегла на койку и вздремнула немного. Вдруг, сквозь чуткую дремоту, она почувствовала что-то недоброе, открыла глаза. В окно бил алый отсвет пляшущего пламени, которое бушевало где-то близко.
– Ба-а-тюшки, да что же это?! Ведь горит все, полыхает огненным столбом!..
На старинных ходиках, с двумя латунными гирями на медных цепочках, стрелки показывали пятый час утра. Михаил Гаврилович подошел к окну, посмотрел на улицу, на горящий дом Андрея Шаманова и, перекрестившись, сказал:
– Прощай, Андрюша, дай бог тебе быть счастливым на «небесной тропе». – Обернувшись к жене, проговорил дрожащим голосом: – Пойду-ка я к Югане… А ты, мать, побудь дома. Теперь уж все мы отгоревали. Ушел наш соколик Андрюша из земной жизни на огненном коне.
На том месте, где стоял дом Андрея Шаманова, лежала груда больших головешек, зола и пепел. Место это дымилось, дышало жаром раскаленной земли.
Михаил Гаврилович стоял с опущенной головой, в руках держал старенькую шапку-ушанку, и его седые волосы будто были покрыты пеплом от погребального костра.
Югана стояла рядом с дедом Чарымовым, и на ее лице не было заметно скорби, печали. Она знала, что у каждого человека бывает свой «чистый» огонь, который сжигает все плохое в человеческом «я», а все доброе, очищенное от зла и земной накипи, уходит в бессмертный «небесный урман», в великое кочевье «верхнего мира».
Югана вышла на берег, к крутояру. Она ласково смотрела, как горизонт будто перекусил диск восходящего солнца. Упорно и плавно росло солнце над краем земли, стелилась по земле алая солнечная россыпь лучей, отчего вода Вас-Югана казалась напитанной животворным солнечным соком. Над Улангаем снижался вертолет. Сделав круг над пепелищем, где стоял дом Андрея Шаманова, вертолет приземлился на площадке перед школой. Из вертолета вышли Таня Волнорезова с сыновьями и невесткой Дашей, за ними геолог Иткар Князев, журналист Петр Катыльгин, Саша Гулов… Сию же минуту на стремнине Вас-Югана показался быстроходный катер. За катером, на буксире, болталась лодка. В лодке сидел Григорий Тарханов.
Югане стало понятно, что следователь успел подобрать Пяткоступа.
– Скажи, вождь Орлан, Тархану, – попросила эвенкийка, – пусть «мертвая тропа» Пяткоступа минует Улангай. От Пяткоступа идет злая вонь…
Среди прибывших в Улангай Югана искала кого-то глазами и не находила. К эвенкийке подошел Саша Гулов, понимающе сказал:
– Богдана и Перун Владимирович были на пасеке… Вот-вот должны приехать.
По языческому обычаю, душе умершего человека должен освещаться путь в «верхний мир» «земным костром». И должна разжечь этот прощальный земной маяк вдова. У Шаманова нет вдовы. И «земной костер» зажгла Богдана.
Освещенная двумя кострами, «небесным и земным», Богдана казалась Югане огненной женщиной. И думала эвенкийка о том, что не зря вождь племени Кедра, уходя в «небесный урман», подарил Богдане свою последнюю земную любовь.
В небе рокотал вертолет. Вот он плавно пошел на посадку, приземлился на улангаевском аэродроме. Прилетел секретарь райкома Лучов.
