«Смерть богов. Юлиан Отступник» — роман Д. С. Мережковского, впервые опубликованный в 1895 году на страницах журнала «Северный вестник» (под заголовком «Отверженный») и ставший первым в трилогии «Христос и Антихрист».
Клавдий — Флавий — Юлиан,[1] император.
Максим Эфесский,[2] теург.
Саллюстий Секунд, префект Востока.
Виктор, полководец.
Орибазий,[3] врач.
Елена, супруга Юлиана.
Арсиноя, патрицианка.
Евстафий, Пафнутий, Пурпурий, Марис — Епископы.
Памва, отшельник.
Артабан, перс.
Нагодарес, маг.
Великий Иерофант Елевзинских таинств.
Софисты, военачальники, воины, граждане, иеродумы, пресвитеры, дьяконы, монахи, женщины, девушки, дети.
картина 1-ая: Вилла Максима близ Эфеса;
картина 2-ая: Келья Елены.
ДЕЙСТВИЕ 2-е: Дворец императора в Антиохии.
ДЕЙСТВИЕ 3-е: Дафнийская роща.
ДЕЙСТВИЕ 4-е: лагерь Юлиана в Персии.
ДЕЙСТВИЕ 5-ое: там же.
354 — 363 по Р.Х.
Колоннада виллы Максима близ Эфеса. Справа — вход во внутренние покои, закрытый тяжелой завесой. Вдали море. Вечер. Максим за круглым мраморным столом разбирает древние папирусные свитки. Орибазий входит взволнованный.
Максим. Ты из города. Орибазий? Что нового в Эфесе?
Орибазий. Ничего. Христиане опять разрушают эллинские храмы. Артемидина святилища уж нет. Толпа сожгла его а сокровища разграбила.
Максим. Жалкие люди.
Орибазий. Я проходил по площади. Храм со всех сторон облепили монахи, точно большие черные мухи кусок медовых сот. Столбы дрожали, летели осколки нежного мрамора, казалось он страдает, как живое тело. Потом с пением молитв и хохотом толпа повлекла вниз по ступеням серебряное изваяние богини.
Максим. Презрим и покоримся. Богов не может оскорбить людская глупость.
Орибазий. Да… Когда-то Олимпийцы победили древних богов. Теперь новые боги победят Олимпийцев… Художники, ученые, поэты, любители эллинской мудрости, все мы теперь — лишние. Кончено.
Максим (тихо). А, если не кончено? Пока жив император Констанций, эллины обречены на молчание. Но он не вечен. Близок день — я предчувствую — когда на трон римских кесарей воссядет человек, который поведет нас к победе.
Орибазий. Нет, — кончено. Ты знаешь, о чем я думаю. Зачем ты обманываешь бедного Юлиана?
Максим. Он сам хочет быть обманут.
Орибазий. Учитель, скажи, кто ты? Как ты можешь терпеть ложь? Ведь я знаю, что такое магия… Вы сквозь раскрашенные стекла бросаете отражения на белый дым ароматов, а ученик воображает, будто перед ним видения богов.
Максим. Таинства наши глубже и прекраснее, чем ты думаешь, Орибазий, — для того, кто верит. Посмотри, разве природа, которой удивляется мудрость твоя, не такой же призрак обманчивый? Где истина? Где ложь? Ты веришь и знаешь. Я не хочу верить, не могу знать.
Орибазий. Неужели Юлиан был бы тебе благодарен, если бы знал, что ты его обманываешь?
Максим. Я даю ему веру и силу жизни. Ты говоришь — я обманываю. Пусть так. Если нужно, я обману и соблазню его. Я люблю Юлиана. Не оставлю его до смерти. Я сделаю его великим и свободным. (Встает и делает несколько шагов по колоннаде. Потом подходит к Орибазию и кладет ему руку на плечо). — Пойдем, Орибазий. Стемнело. Мне прислали из Гераклеополоса новые тайные свитки Трисмегиста. Я тебе покажу.
(Оба уходят. Входят Арсиноя и Юлиан в одежде послушника).
Арсиноя. Как хорошо… И ты хотел бы все это разрушить. Юлиан? Иди сюда. (Садятся на скамью). Я думаю много о том, что ты говорил… Был ли Александр, Филиппов сын,[4] смиренным? А Брут,[5] тиран и убийца? Что, если бы Брут подставлял левую щеку, когда его ударили по правой? Мне кажется, ты лицемеришь, Юлиан?.. Эта темная одежда не пристала тебе.
Юлиан. Чего ты хочешь, Арсиноя?..
Арсиноя. Я хочу знать, кто ты, Юлиан? Я не верю, что ты против Эллады, против меня. Скажи, что ты мне враг…
Юлиан. Арсиноя, зачем?..
Арсиноя. Говори все. Я хочу знать. Или ты боишься?
Юлиан. Через два дня я покидаю Эфес.
Арсиноя. Куда ты едешь? Зачем?
Юлиан. Письмо от Констанция. Император вызывает меня ко двору, может быть, на смерть. Мне кажется, я вижу тебя в последний раз.
Арсиноя (после молчания). Юлиан, ты веришь в Распятого?
Юлиан (взволнованно). Тише, тише… Что ты? (Оглядывается и говорит шепотом). Слушай, я говорю теперь то, чего и сам не смел сказать себе никогда. Я ненавижу Галилеянина. Но я лгал с тех пор, как помню себя. Ложь проникла в душу мою, прилипла к ней, как эта одежда проклятая к телу моему. Вот-вот задохнусь во лжи галилейской…
Арсиноя. Скажи мне все, друг: я пойму тебя.
Юлиан. Хочу сказать и не умею. Слишком долго молчал, Арсиноя, кто раз попался галилеянам в руки, — кончено, — как изуродуют смиренномудрые, так приучат лгать и пресмыкаться, что уже не выпрямиться, не поднять ему головы никогда. О, ненавидеть врага своего, как я ненавижу Констанция, — прощать, пресмыкаться у ног его по-змеиному, по-смиренному, вымаливать милости: «Еще годок, только годок жизни худоумному рабу твоему, монаху Юлиану; потом — как тебе и скопцам твоим, советникам угодно будет, боголюбимейший». О, низость…
