В декабре 50 г. была предпринята последняя попытка мирного решения проблемы. Противники Цезаря поставили на голосование вопрос о его полномочиях и большинство сената согласилось с предложением об их прекращении. Однако, когда Курион все же настоял на предложении об обоюдном разоружении Цезаря и Помпея, итоги голосования вызвали подлинную сенсацию. За предложение Куриона высказалось 370 человек, против было только 22 или 25 (Liv. Epit., 109; Арр. В. С, II, 30; Dio, 40, 64; Plut. Pomp., 59; Арр. В.С. II, 31). Председательствующий консул Марцелл распустил сенат и потребовал чрезвычайных полномочий для Помпея (Dio, 40, 64; Plut. Pomp., 56; Caes, 32). 4 декабря Марцелл открыто потребовал объявления войны Цезарю и официально начал набор войск. 9 декабря, завершив свой срок пребывания в должности, Курион уехал к Цезарю. 27 декабря 50 г. Курион отправился в Рим с письмом командующего: по-прежнему сохраняя в силе предложение о взаимном разоружении с Помпеем, Цезарь выдвинул новый план, оставляющий за ним два легиона и управление Иллириком и Цизальпийской Галлией (Арр. В. С, II, 32; Suet. Iul., 29). Оставляя за собой минимальное количество войск и достаточно формальные полномочия, Цезарь фактически требовал лишь минимальных гарантий для баллотировки на выборах на 48 год. Это были попытки во что бы то ни стало найти политический выход из кризиса.
Как показали новейшие исследования (П. Яль, Дж. Коллинз и др.), вопрос о непосредственном виновнике гражданской войны имел для римлян ключевой смысл, временами даже отстраняя на второй план проблему «справедливости» и «легитимности»{218}. Именно поэтому обе стороны стремились всеми силами снять с себя вину за начало военных действий и переложить ее на противника. В отличие от современного сознания, начальные насильственные действия такого рода в глазах римлян не оправдывались практически ничем, и целью Цезаря (как и его противников) было показать, что не его войска начали боевые операции. Как показали события, несмотря на всю очевидность, ему это не удалось.
Античная традиция почти однозначно решила этот Kriegschuldfrage не в его пользу. Из авторов, писавших о войне, одни вполне однозначно считают Цезаря ее виновником (Suet. Iul., 29–30; Veil., II, 49), а другие (Арр. В. С, II, 32; Plut. Caes., 28–30) склоняются к тому или иному варианту «взаимной вины». Видимо, только Анней Флор подчеркивает, что Цезарь начал войну, вынужденный к этому открытым объявлением его «врагом отечества» (Flor, IV, 2, 7). Примечательно, что Цицерон, откровенно сочувствуя помпеянцам и приняв твердое решение встать на их сторону (Cic. Att., VII, 26), предпочел мирное решение вопроса (Cic. Fam., XVI, 12) и так и не решился бросить Цезарю открытое обвинение в развязывании войны.
Сходна и позиция большинства исследователей. Одни вполне определенно считают Цезаря виновником гражданской смуты{219},[52] другие развивают теорию «обоюдной вины»[53] или указывают на безысходность положения, в котором оказались обе стороны[54]. Наконец, даже многие представители процезарианской позиции (напр. Т. Моммзен) выдвигают теорию глобальной исторической оправданности действий Цезаря, защищавшего (пусть и не всегда законным путем) высшую справедливость и государственные интересы{220}.[55] Вопрос об исторической справедливости еще нуждается в дальнейшем рассмотрении, сейчас мы остановимся на более конкретном вопросе о том, что происходило в Риме в январе-марте 49 г.
Письмо Цезаря было передано в сенат накануне его первого заседания в новом, 49 г., под председательством новых консулов. Его доставил Фабий или Курион (Caes. В. С, I, 1; Flor, IV, 2; Арр. B.C., II, 32; Dio, 41, 1). В письме содержались предложения о взаимном разоружении или о частичном разоружении Цезаря, а также перечень его действий и подробный отчет о галльской кампании (Dio, 41, 1; Арр. В. С, II, 32). Цезарь напоминал правительству, что галльская армия сражалась за Рим и выиграла тяжелейшую войну, а сам он готов дать отчет перед сенатом и народом. Цицерон сообщает, что письмо было написано с убеждением, что конфликт вот-вот разразится (Cic. Att., VII, 9) и называет его тон угрожающим (Cic. Fam., XVI, 11). Впрочем, это было субъективное впечатление, никаких конкретных угроз оратор не привел.
