Эрвин Панофский говорил о способности Паули перебросить мост через пропасть между наукой и человечностью. У Паули, говорил он, гуманист «обретает уверенность в общности интересов и даже общности судьбы, что в нынешнем мире выступает под маской общей ностальгии»[140].
Ностальгия, о которой говорил Панофский, подчёркивается датой — декабрь 1945 года. В августе этого года вслед за «Троицей» — испытанием бомбы в Нью-Мексико — на Хиросиму был сброшен «Малыш», а затем «Толстяк» упал на Нагасаки, создав условия для окончания шестилетней войны. Война принесла больше перемен, чем полагали многие.
Эйнштейн, который к тому моменту считался в сообществе физиков чем-то вроде доисторического монстра, говорил последним. Он неожиданно встал, чтобы произнести тост, который, к сожалению, не был записан. Паули позже вспоминал: «Эти слова я никогда не забуду. Он был подобен королю, оставляющему престол мне, своему наследнику»[141].
Нобелевская премия стала поворотным моментом в карьере Паули. Он перешёл на новый уровень, и в его положении необходимо было выбирать. Он будет востребован теперь и в Америке, и за границей.
1945 год и начало 1946-го определили дальнейшую судьбу Паули. После периода колебаний, остаться ли в США или вернуться в Европу, события в его личной жизни расставили всё по местам. В июне 1945 года Институт перспективных исследований предложил Паули постоянную должность с годовым жалованием в 10 000 $ (около 150 000 $ на сегодняшние деньги). После того, как в ноябре он получил Нобелевскую премию, размер предлагаемого жалования вырос до 15 000 $. В январе 1946 года Паули и его жена получили американское гражданство. Как дополнительную приманку, ему предложили место в Колумбийском университете, что горячо поддержал Раби. У семьи Паули оказалось достаточно стимулов, чтобы навсегда остаться в Соединённых Штатах.
Поскольку в Цюрихе за Паули сохранили место на случай его возвращения, он посчитал нужным лично объяснить ситуацию, прежде чем принимать какое-либо предложение в США. Также во время поездки в Европу он собирался прочитать несколько лекций и подготовить кое-какую мебель и личные вещи для отправки в Америку.
По приезде в Цюрих Паули встретился с Маркусом Фирцем. Они отправились побеседовать за город, в парк Цюриххорн. Пока они созерцали воды озера и чуть облачное небо, вокруг солнца возникло гало с «ложными солнцами» с обеих сторон. Фирц вспоминает, что ему на ум пришла песня Шуберта «Nebensonnen» (Ложные солнца):
Хотя мы не знаем, о чём в тот момент подумал Паули, это явление могло иметь для него глубокий смысл. Фирц надеялся на это. В любом случае, в его мыслях произошла перемена[142].
В августе Паули получил письмо от директора Института, который пытался успокоить его волнение относительно статуса физики в США. «Уверяю вас, что ваше беспокойство о свободе исследований в Соединённых Штатах лишено оснований. Учёные по всей стране недвусмысленно высказались относительно [вмешательства военных] … Уверен, что в дальнейшем вы можете не волноваться на этот счёт»[143]. Однако письмо оказалось напрасным, поскольку к моменту его получения Паули уже твёрдо решил вернуться в Швейцарию. Позже он говорил, что вмешательство американских военных в науку вызвало у него такой же ужас, какой он испытал в детстве в Австрии перед началом Первой мировой войны. Было ли это предчувствием эскалации ядерного оружия?
Решение остаться в Европе, очевидно, успокоило Паули. Он верил, что его помощь была необходима Европе, чтобы оправиться от ран. Но кроме того, в Цюрихе он чувствовал себя дома, не только физически, но и духовно. В грядущие годы этот выбор вновь свяжет его с обоими аспектами его прошлого. Вскоре Паули отказался от должности в Принстоне и вернулся в милый сердцу город. Роберт Оппенгеймер стал директором Института перспективных исследований. Хотя шесть лет вдали от Швейцарии были трудным периодом для Паули, они дали ему ощутить тёмную сторону науки.
Я не только Кеплер, но и Фладд.
По возвращении в Швейцарию Паули был приятно удивлён, обнаружив, что Цюрих не превратился в «альпийскую деревню». Теперь к престижу университета прибавилась знаменитость, нобелевский лауреат, что помогло созданию благоприятной международной атмосферы, в которой Паули и процветал[144].
