— За тибе многие знают, — нерешительно сказала Песса Израилевна, теребя фартук.
— Да, — согласился мужчина, — Но! Как кого? Умением стрелять и решительностью там никого не удивить! А вот если и когда я приеду с немножечко славой за политику в нужной части, то все скажут — Сэмен Васильевич, это голова!
— И, золотце… — он шагнул к ней, — ты таки не думай за меня слишком опасно. Мы занимаемся не террором и большой громкой политикой, а маленькими, но изящными операциями по дискредитации тех, кого надо. Ты мине понимаешь?
— Ну и самую множечко… — разговор прервал поцелуй, — наводкой на тех, ково надо. Такая маленькая большая помощь для людей, которые хотят сделать ноги имуществу одного из активных против нас. Где, што, привычки… нам несложно, а людям немножечко полезно и множечко приятно с мерси до нас.
— А потом приеду… — разговор прервался, и сильные руки зашарили по телу, — в Африку… Фима говорил таки, шо ему так сильно не хватает начальника полиции, шо он прямо спать не может! Все есть, а мине пока нет! Вот мы и подумали, а потом я решил…
Сэмен Васильевич подхватил на руки Пессу Израилевну, глянув мимоходом на ходики…
… у них всево-то сорок минут до прихода Фиры, какие тут разговоры!
— Сон… — выдохнула Эсфирь облегчённо и одновременно разочарованно, вспоминая все-все детали… и чем дальше, тем больше пламенея щеками, а затем и всем лицом. Егорка… как же она соскучилась!
Перевернувшись на скрипнувшей кровати, девочка обхватила подушку, прижавшись к ней лицом. Потеревшись щекой, она смущенно прикусила губу и пискнула приглушённо в подушку, переполненная чувствами. Там, во сне, Егор… поцеловал её! В губы!
Она плотно зажмурилась и слегка вытянула губы, пытаясь заново пережить тот волнительный момент…
— Фир, доча… — заглянула в комнату мать, — да ты вся горишь!
— Жарко, мама! — отбивалась та смущённо, пока Песса Израилевна с озабоченным видом касалась лба дочери сухими губами, — Да нормально, нормально!
Соскочив с кровати и обившись от материнской заботы, Фира умылась и начала расчёсывать густые смоляные кудри, разглядывая себя в купленное у старьёвщика облупившееся зеркало, висящее над рукомойником в кухне. Придирчивый взгляд её находил всё новые и новые подтверждения собственного несовершенства. Крохотный прыщик сбоку носа, заветрившийся уголок губ, чуть оплывшие с утра веки.
— Как же, — прошептала Фира, и глаза её набухли слезами, — поцелует он такую… уродину! Ма-ам! Я сильно страшная?!
— Доча! — Песса Израилевна, возящаяся у плиты, даже выронила ложку, — Откуда такие странные мысли?! Што случилось?!
— Ма-ам! — из глаза девочки закапали первые слёзы, и красивые губы искривились в преддверии плача, — Скажи мине правду, не надо врать только потому, шо я твоя дочь! Все матери так говорят, но мине скажи такую правду, какой бы горькой она не была! Я приму это как лекарство, и пусть мине будет больно и плохо, но лучше горькая правда, чем сладкая ложь!
— Фира… — всплеснув руками и проводив потерянным взглядом выплеснувшуюся в дальний угол крышку от кастрюли, заплясавшую с дребезжанием на полу, — ну шо ты такое… Фира!
— Пойдём! — схватив её за руку, она подвела дочку к зеркалу, и обхватив сзади под затылок, приблизила голову почти вплотную к стеклу, — Смотри внимательно! Шо ты видишь?!
— Уро-одину, — начала подвывать та, но тяжёлая затрещина прервала начинающуюся истерику.
— Доча, имей совесть! У тибе есть такая красота, какой нет ни у ково на Молдаванке!
— Все матери так говорят! — притопнула маленькая босая ножка.
— Доча… не нервируй мине! Если я сказала да как мать, то ты таки можешь мине не верить, но если об том же говорит Двойра, которую мы турнули за приставания к Мише, то шо это значит?
— Прямо-таки и говорит? — засомневалась девочка, шмыгая покрасневшим носиком и отходя от почти случившейся истерики.
— Доча! — мать прижала её к объёмной груди и тут же оторвала от сибе, заглядывая в глаза, — Я тибе уверяю! Понятно, шо она говорит это другими словами, промеж которых много нехороших и гадких за твою и нашу мораль с гоями, но таки да! Я таки плюнула в сторону её рожи и сказала о ней то немногое, шо думаю об этой почти состоявшейся проститутки! Кто бы, но не она!
— Ну, если даже Двойра… — неуверенно протянула Эсфирь и тут же засомневалась, — а прыщи?
Песса Израилевна только закатила глаза так выразительно, что какая-нибудь начинающая провинциальная актриса изошла бы желчью от зависти, но ж Молдаванка! Играть лицом и разговаривать руками здесь могёт каждый, и некоторые даже — талантливо! Играют, правда, в основном не на театре, а в разных панамах, но таланта там нужно ничуть не меньше, потому как публика очень уж требовательная.
— Фира! Доча! Ты сибе помнишь, какой тибе Егор встретил? Одни глаза и волосы, да сплошные ободранности по всей моей маленькой девочки, от коленок и до лица! И шо ты думаешь? Егор заметил таки не ободранности, а именно тибе за всеми ими! Как в столб с разбегу! Ну! Лицо как после бамца!
