— Эх, Сенька, да ты слюнтяй… Нас добрые да смирные попы в Сибирь загоняли. Да еще пробовали уговорить, что это богу угодно. Они — идейные-то попы — еще страшнее. А в общем, Сеня, не нам разбираться в их классовых дрязгах. По нас, что желтый черт, что синий черт, что красный черт — все черт. Он защитник бога, церкви, религии — и вот ему компания: генералы Краснов, Каледин, Корнилов, Деникин, Юденич, Миллер, Врангель, Колчак, полковник Шкуро, атаман Семенов, Дутов, Калмыков — тоже защитники веры и религии… Попал и ты в их компанию… с чем тебя я и поздравляю…
Стратег! Я был сражен. На другой день я пришел к попу и постучал в дверь. Открыла Вера.
— А папа спит…
Меня мучила мысль: кто же отпустит мне санки, если поп спит? Неужели обращаться к ней самой? Или, того хуже, взять санки без хозяев и вывезти со двора? И, краснея от смущения, отводя глаза в сторону, я спросил:
— А кто мне выдаст санки?
— Ах, санки, — произнесла она просто-просто, — а вот сейчас я и выдам. Только оденусь и очищу санки, у нас в них лежат рогожи.
Она на бегу надела шубку, и вскоре мы вышли на двор, уже заполняющийся сумерками. Мы вынули из санок рогожи, я укрепил завертки, проверил добротность оглобель и сдернул санки с места. Девушка бросилась открывать мне ворота, и я вывез санки на улицу.
— Когда вам папа понадобится, — сказала она, — вы ко мне обращайтесь по всем делам. Папа бестолковый, он волнуется при одном слове «бедный комитет».
— Сейчас их уж нет — комитетов, — сказал я угрюмо.
— Как нет? Разве другая власть наступила?
— Другая, не другая, но комитеты кончились.
— Нет, — ответила она уверенно, — кабы кончились, вы бы за санками не пришли.
— Комитеты кончились, но советская власть не кончилась.
— Не кончилась? — протянула она сокрушенно, но простодушно. — Ну, все равно. Вы при случае прямо ко мне. В доме хозяйка я.
Я оглядел необычно праздничную ее фигуру и в свою очередь убежденно произнес:
— Такие не хозяйствуют.
— А кто же за меня будет хлебы печь? Не папа же…
Я был потрясен совершенно и невольно поглядел ей на руки, которые казались мне образцом изящества. Она послушно повернула в мою сторону ладони и приблизила их к моим глазам.
— Видите, следы работы…
Я ничего не видел, кроме белых пальчиков с прозрачными ноготками.
— А полы моете?
— Ну, конечно.
— И белье стираете?
— Разумеется… Вот чудак! Крестьянки же стирают, а разве я не имею сил?.. Хотите, я помогу вам вывезти санки?
Она ухватилась за одну из оглобель и повезла санки с суетливостью людей, не умеющих обращаться с экипажем. Мы провезли санки под окнами, перевалили их через сугробы, и я сказал:
— Не суетитесь… Если не дергать оглобли то в ту, то в другую сторону, тогда одному можно санки везти. Да еще в них седока посадить.
— Попробуйте, — сказала она и смеясь кувыркнулась в санки.
Я дернул их и бегом повез мимо сада по наезженной дороге. А она смеялась там, привскакивала и кричала:
— Веселее, веселее, голубчики!
Я опамятовался тогда лишь, когда проходящие бабы остановились и одна из них сказала:
— Диво, комитетчик попиху везет.
Меня точно ударило по сердцу. Я остановился и сказал девушке:
— Прощайте, пошалили, и хватит.
Она вдруг сделалась не в меру серьезной и остановилась у сада, молча провожая меня глазами. Я вез санки вдоль села и чувствовал позади себя ее серьезный взгляд. И, вспоминая и оценивая все то, что она говорила о своей работе по дому, я сделал заключение:
— Хвалится…
А ночью я видел сон, как мчался вместе с нею в санках при луне, по сугробам застывших серебряных рощ. И она кричала, привскакивая:
«Веселее, веселее, голубчики!»
Позолота вся сотрется,
Свиная кожа остается…
— Нынешние люди того усердия в работе не имеют, как мы. Теперь «шестерке» гость горчицей рожу намажет, он — в амбицию. А нам, бывало, скажет барин: «жуй рюмку», и мы беспрекословно жевали, и до тех пор, пока не прикажет выплюнуть. И если не приказывал, то стекло глотали. Так-то немало у нас в усадьбе, животами намучавшись, богу душу отдавали. И все шито-крыто. Вот какое было усердие и покорность в прежних людях.
