Потом я пристрастился к стихам не на шутку, завел тетрадь и в нее переписывал все, что сочинял. Только стихи мои получались почему-то ироническими, даже в тех случаях, когда я описывал восход и заход солнца. Тетрадки эти, к счастью для меня, искурил отец в те годы, когда в бумаге ощущался острый недостаток. Но упражнениям этим я обязан, может быть, той неожиданности, с которою вдруг появился на страницах краевой газеты.
В августе 1920 года, сидя на лестнице горкома комсомола, я сочинил стих. Вот он:
Я понес стишок в редакцию. Тогда она помещалась на главной улице нашего города, и ход в нее вел через стеклянные двери. Эти стеклянные двери и золотая вывеска на них со словами: «Редакция… часы приема…» и т. д. вселили в меня благоговейный и священный трепет. Все, относящееся к печати, я обожал тогда и боялся, что при встрече с людьми, которые делают ее, со мной приключится обморок. Поэтому у меня так и не хватило смелости встретиться с этими людьми. Я с тоскою оставил стеклянные двери и, сложив бумагу со стихами вчетверо, написал на ней адрес редакции и бросил свое послание в почтовый ящик, рядом. Я был уверен, что всего скорее приходит в редакцию корреспонденция из ближайших ящиков.
Через день я развернул газету и увидел свой стих на середине страницы и четкую подпись под ним: «Семен Пахарев». Мир, кажется, перевернувшись, сразу опустился передо мною на колени. Восторг поднялся с самых глубин моей души, я не понимаю, как тогда не задохнулся от счастья. Переживания от первого напечатанного произведения потом не повторяются, они сходны с первыми объятиями любимой девушки. Прижав газету к груди, я несся Откосом мимо удивленно сторонящихся прохожих, и мне было жалко их, у них не было такой большой радости, их не печатали в газете. Потом я остановился в садике под липами и, переводя дыхание, сказал сам себе:
— Ну, держись, Сеня, ты вошел в литературу и стал поэтом. Теперь все знают тебя.
Подо мною внизу лежала Волга, вся в блестках дня, веселая, широкая, привольная, и мне казалось, что она радуется сегодня вместе со мной и ради меня. Из людей не было рядом никого, с кем мог бы я разделить восторги, а делиться было необходимо. Все пело во мне. Сердце могло выпрыгнуть из груди или не вытерпеть и разорваться. И вот теперь, когда все обязаны были меня знать, я решил идти в этот губотнароб. Мне казалось, что там работали самые образованные люди на свете и обязательно любящие стихи, и обо мне, следовательно, знали. И кому, как не им, позаботиться о моей судьбе? Ох, какая это сила — уверенность в правоте!
Человеку, загородившему мне дорогу в дверях, я сказал:
— Мне к самому главному и по чрезвычайно важному вопросу.
И меня сразу пропустили. За столом сидел седой человек, с большими волосами, откинутыми назад, с длинной бородой, с выражением лица действительно проницательным и воодушевленным. Фамилия его была — Танганов.
— Вот, — сказал я, кладя перед ним развернутую газету, — посмотрите.
— Ничего не вижу, — ответил он, улыбаясь и рассматривая меня с особенным интересом.
— Как же не видите? Стихи мои, я — поэт.
Он поглядел на босые мои ноги, на деревенские портки из поскони и весь просветлел.
— Поэт? Что ж тут плохого? Только я не понимаю, что из этого следует?
— Как что? — обиделся я совершенно искренне. — Вы обязаны отшлифовать мой талант.
— Отшлифовать? Каким это образом? Ведь я не ювелир.
— Посредством науки и вообще… народного просвещения.
